Самозванец
Шрифт:
Свита его толпилась позади, но я узнал только первобытного Акимушку, пытавшегося засадить Наталью в подполье. Детины, охранявшего подполье, среди них не оказалось. Пока все оставались на своих местах, и никто не предпринимал никаких агрессивных действий.
– Ну что же вы не зовете гостей за стол? – спросил папаша, без приглашения опускаясь на скамью рядом с дочерью, напротив меня.
– Садитесь, – запоздало сказал я, начиная резать пирог на куски. – Хорошим людям всегда рады.
Требухин хмыкнули, не перекрестившись, что было верхом невоспитанности,
– Батюшка, я слышала, что ты заболел от раны, – сказала Наталья, так же выбрав себе кусок чуть поменьше отцовского.
– Было дело, поцарапали меня разбойники, да справиться не смогли, подавились! Нет пока такой силы, чтобы справилась с Прохором Требухиным! – горделиво сообщил он. – Что же ты, дочка, не знакомишь меня со своими, – он на мгновение замялся, не сразу придумав, как нас с Ваней назвать, обошелся нейтральным, – знакомцами?
– Это окольничий Алексей Крылов, – представила меня Наташа, – а это его рында Ванюшка.
С окольничим она немного переборщила, я им был вроде как не в полной мере, неофициально.
– А я боярин, князь Прохор Требухин! – назвал себя папаша, явно завысив свой статус. Если он и был боярином, то бывшим, а уж князем так не был никогда.
– Очень приятно, давно мечтал познакомиться с Натальиным отцом, – вежливо соврал я. – Тебе, боярин, налить сбитня?
Требухин поморщился и, повернувшись к застывшему в почтительной позе хозяину, приказал:
– Эй ты, принеси всего самого лучшего, здесь сам Требухин гуляет!
Трактирщика как ветром сдуло. Сам же боярин повернулся к своим клевретам и приказал:
– Чего торчите за спиной, сядьте там!
Свита торопливо расселась за соседним столом. Меня предстоящая гульба несколько напрягла. Повторять вчерашний подвиг злоупотребления местными напитками примитивной перегонки не было не только желания, но представлялось опасным для здоровья. Однако я не представлял, каким образом смогу отбиться от такого наглого, властного типа. Не затевать же сабельную рубку из одного нежелания пить с папашей любовницы.
Трактирщик, мобилизовал всю свою семью, спешно заставлял едой и напитками стол. Его жена, две взрослые дочери и сын, мальчик лет двенадцати, подтаскивали припасы, а сам хозяин с поклонами и почтительными ужимками расставлял их на столе.
Говорить мне с бывшим боярином было не о чем, потому я сосредоточился на действительно вкусном пироге с курятиной и сладком сбитне. Требухин, прожевав свой кусок, занялся дегустацией нескольких видов самогонки, появившейся на столе во внушительных сосудах и впечатляющих масштабах.
Наташа вела себя совершенно естественно, не торопясь, ела пирог и на папу смотрела со снисходительной улыбкой взрослой дочери. Никаких разборок и упреков по поводу ее побега пока не было. Родственники будто просто встретились за одним столом, и между ними не существовало никаких неприятностей. После того, что с ней сделали всего четыре дня назад,
– Что там, в Москве, как новый царь? – спросил меня Требухин, отведав понемногу изо всех сосудов.
– Царь хороший, правит справедливо, – ответил я. – Вчера помиловал Василия Шуйского.
– Как это помиловал? За что?
Вопрос получился непонятный. Обычно за что-то казнят, а не милуют. Однако я не стал цепляться к словам и объяснил.
– Собор третьего дня назад приговорил Шуйского к казни, а вчера уже на Лобном месте его помиловали по приказу царя Дмитрия.
– Жаль, – сказал, укоризненно покачав головой, Требухин, – нужно было Василию Ивановичу голову отрубить. Давно она о том печалится. Выпей вот этого, хорошее вино, – добавил он, без спроса долив в мою кружку с недопитым сбитнем самогон.
Он поднял свою до краев наполненную кружку и, ласково кивнув головой, опрокинул в широко раскрытый рот. Мне пришлось последовать его примеру и тоже сделать несколько маленьких глотков. После вчерашнего перебора самогонка, даже сдобренная сбитнем, с трудом усвоилась бунтующим организмом, но спустя несколько минут мне стало вполне комфортно.
– А что там царь? – повторил он вопрос, опять наполняя кружку.
– Хороший царь, – не мудрствуя, ответил я.
– То-то! Наташка, а ты почему не пьешь? – наконец обратил он внимание на дочь.
– Мне как девушке не положено, – скромно ответила она, пододвигая к отцу свою пустую после сбитня кружку.
– У меня все положено! Я не кто-нибудь, а сам Требухин! Наливай! – приказал он трактирщику.
Теперь, когда родственники, наконец, встретились, и между ними воцарился добрый мир, мне самое время было убираться восвояси.
«Бокалы» были спешно наполнены, а так как тосты пока были не в чести, Прохор Требухин, как самый старший и высокородный среди нас, поднял свою кружку и, не дожидаясь остальных, осушил ее нашим шикарным народным способом, просто вылив пойло в горло. Наталья пила «по-женски», мелкими глотками, морщилась и подкатывала глаза. Теперь, когда я видел рядом отца и дочь, последняя мне нравилась все меньше. Слишком похожи были их правильные черты лица, но то, что у Натальи пока смягчал возраст: упрямство, гордыню, жесткость, – у папы присутствовало в полном ассортименте. Даже удовольствие от спиртного они, как мне стало казаться, получали одинаковое.
Пока в начале застолья никаких разговоров о моем участии в жизни и судьбе беглой девицы не возникало. Да и говорил большей частью один боярин и почти об одном и том же: о своем высоком происхождении, высоком сане и уважении, которое ему оказывал царь Федор Иоаннович, в царствование которого он возвысился до звания думского боярина.
Слушать все это было неинтересно, но поучительно. Наталья с гордостью поглядывала на отца, каждый раз отказывалась от хмельного, но потом с дочерней покорностью выцеживала по четверть кружки самогона. Меня на вчерашние дрожжи хмель не брал, да и пить я старался как можно меньше, разбавляя самогон сбитнем.