Санькя
Шрифт:
Спустя секунду прядь снова упала, но Яна больше не отвлекалась на нее. Лица Яны не было видно за волосами.
Не закрывая глаза и, кажется, даже не впадая в полубред, Саша почувствовал, как его сшибли с ног и несколько раз ударили очень гибкими дубинками по голове и куда-то еще - в те органы, которые поставляют воздух. Воздуха не стало, но отчего-то его было достаточно внутри тела - настолько много, что можно было не дышать ртом.
Его били с оттягом, в жестком, все убыстряющемся ритме, и он сам подставлялся под удары, стремился им навстречу всем телом. Принимал унижение легко,
Откуда-то, всего на секунду, вновь пришло острое и болезненное зрение. Увидел: острый ее подбородок, весь влажный.
Новый удар вывел его из сознания, и он догадался, зачем его били: едва он утерял связь с рассудком, его начали фотографировать - несколько фотографов сразу, невидимых за вспышками их аппаратов. Эти вспышки три или четыре раза остро, но безболезненно выхватывали его из засасывающего небытия. Каждая вспышка озаряла его расширенные зрачки и раскрытый рот с болезненно сухими и пристывшими от частого дыхания зубами, за которыми хрипел и клекотал, вырываясь наружу, крик.
Им явно хотелось зафиксировать момент его гибели. Но последние вспышки показались слабыми, размытыми, словно его фотографировали из тумана…
И все пропало.
На глаза наплыл легкий больничный потолок.
Саша даже не успел разобраться с собой, с цветом потолка, как Яна вернулась, и, моргнув, он вдруг увидел ее лицо над собой, очень близкое. Кажется, она просто поцеловала его. Сначала он ощутил ее горячий - словно от горячего чая - и усталый рот, а потом - почти исчезнувший, но еще живой, животный, свой собственный вкус на ее губах, смешанный с ее слюной, и этого было более чем достаточно.
…более… чем…
Яна действительно была похожа на ящерицу - изворотливым и быстрым телом. Иногда казалось, что она, подобно ящерице, не может лежать на спине и хочет перевернуться, чтобы исчезнуть, юркнуть, сбежать. Саша крепко брал Яну за руки, за плечи - чтобы рассмотреть ее, поймать ее дыхание, ее постоянно ускользающий взгляд: темные, острые зрачки.
Он гладил ее, вдруг понимая, что кожа ее, нет, вовсе не шелковистая, не гладкая, а напротив - жесткая. И едва теплая… как… Саша попытался вспомнить, с чем схоже ощущение от прикосновений к спине Яны, к ее упругим ногам, и вдруг увидел себя на летнем пляже, пацаном, лежащим грудью и животиком на черном кругу автомобильной камеры, пахнущей едко и сладко, - водой, солнцем и еще чем-то дурманящим. И грудь Яны не была яблочной, жесткой, и соски - острыми. Нет, напротив, грудки ее колыхались молочно, малые, по-детски мягкие и почти без сосков - только с розовыми полукружиями.
"А в одежде соски казались острыми, наглыми…" - мелькнуло у Саши.
…И позвоночник ее то исчезал, то проявлялся остро, оттого, что Яна, вывернувшаяся-таки из-под Саши, выгибала спину хищно и тут же расслаблялась бессильно.
Легким движением бедер она высвободилась от Саши.
Он подумал, что - случайно, и попытался вернуться назад, но Яна вновь отстранилась - чуть-чуть - на несколько
"Сссс…" - произнесла Яна и чуть придержала Сашу рукой, тонкими, изящно выгнутыми пальцами, за бедро. Но спустя мгновение сама сделала такое движение, что ушло мягко и глубоко, глубже.
С каждым движением Саша чувствовал, как белеет его сердце, - оттого кровь из сердца уходит. Ток, ток, ток, уходит.
Но когда белизна эта достигла раскаленного, почти уже серого цвета, рыжая, лохматая кровь вдруг хлынула, ворвалась в сердце, закружила там… Саша вздрагивал, держа Яну ладонью под живот, ее пупочек чувствовался мякотью ладони - и располагался он где-то между линией судьбы и линией жизни.
"Яна кричала", - понял Саша. Только что кричала.
Он высвободился из нее и мягко осел на бок, и Яна легла на спину, плотно сжав ножки. Дышала, закрыв глаза. Веки ее были напряжены и подрагивали, как у человека, который старается не открыть глаза, боится или стесняется увидеть свет.
– Посмотри… у тебя… все хорошо?
– попросила она.
Саша посмотрел.
– Все хорошо, - ответил он и погладил ее по руке.
– Яна, ты необыкновенная. Невообразимая. Сладкая. Горячая, - сказал Саша, вдруг почувствовав, что немного задыхается.
– А ты блудливый кот, - сказала она, помолчав. Голос ее был дурашлив и забавен.
– Нет.
– Тогда… тогда ты поджарый и жадный кобель.
– Нет, не я… - невпопад ответил Саша.
– А почему ты блудишь, кот?
– спросила Яна, так и не открывая глаза, улыбаясь краями губ.
– Почему ты трешься об меня своим поджарым собачьим животом? Делаешь то, что нехорошо?
– Ах, это я? А я думал, что это ты. Крутишь своей попкой. Зачем ты крутишь?
– Это неосмысленно получилось.
– А по-моему, очень осмысленно.
Яна задумалась. Облизала быстрым язычком губы.
– У тебя очень красивая эта твоя… вещь… Я подумала, как замечательно она будет лежать внутри меня, такая стройная… И я кончила, да.
Яна неожиданно открыла веселые, смеющиеся глаза, и Саше показалось, что вот он шел-шел по полю, среди серой, одинаковой травы, и вдруг увидел два живых, словно отражающих солнце, цветка. И они смотрят на него. Он наклонился и поцеловал эти цветы, и губы защекотало.
Яна поднялась и пробежала по комнате голенькая, ища что-то, держа комочек неодетых трусиков в руке.
Саша с удивлением и нежностью оглядывал ее, думая, что - вот оно, такое ясное и теплое тело, и внутри него, везде, где только возможно, сейчас струится, сползает по мягким стеночкам внутри Яны его влага.
Саша вглядывался в спину Яны, в ее узкий живот, словно пытаясь увидеть Яну насквозь, как рентген - чтобы различить, где именно - его, белое теплится и отекает плавно.
Это было родство - Саша чувствовал это как абсолютное и почти божественное родство.