Сапер. Том IV
Шрифт:
Дробязгин смаковал подробности своего подвига, и получалось, что если бы не он, то генерал с приспешниками точно скрылись бы в болоте.
Двое разведчиков полегли от передового дозора, который вынуждены были пропустить мимо себя. Темнота, неразбериха — что угодно могло случиться. А Херцог тупо обделался после взрыва, и сразу задрал лапки вгору. Понятное дело, в представлении на награды всё распишут как надо — тяжелый бой с превосходящими силами и прочее, что полагается. Мне не жалко. Пусть ребята получат свои ордена. В конце концов, у нас генералов в плен не каждый день берут.
Но что делать со сведениями о «Доре»? Хорошо бы разбомбить
Чует моя внутренняя сигнализация, что действовать надо быстро. Вот прямо сей момент, без проволочки. Был бы я в партизанах, всё решилось бы просто: построил бойцов, наметил цели, вперед разведку отправил, и ты уже на боевой операции. А тут, соверши я такое… Можно и пулю поймать лбом за оставление позиций без приказа, и прочие грехи. Сиди и думай, Петя.
Рядом со мной сел Нижинский. Тоже свежим воздухом подышать вышел.
— Проверил? — спросил я.
— Да, держится первоначальной версии. Если и врет, то слишком тонко. Думать, что немцы пожертвовали целым генералом, чтобы обмануть нас с пушкой… Я бы в такое не поверил.
— Под Киевом мы уже с этой фрау Дорой встречались, — сказал я. — Тогда тоже… не очень верилось.
— И что там сделали?
— Собрали ударную группу, снарядили минометами, и отправили. Подошли на расстояние уверенного накрытия, и постреляли. Дора после этого молчала, вроде как в ремонт повезли.
— Большой отряд был? — наседал майор.
— Знаю, о чем ты думаешь, — ответил я. — Но без приказа — не могу.
— Так пойдем, что сидим? Надо срочно сообщать! — разведчик вскочил на ноги.
Со связью у нас всё было хорошо. А вот без нее, соответственно, хреново. Уж не знаю, из чего там собирал свой прибор наш Маркони, но до Викторова мы достучались. С учетом режима повышенной секретности, нам поначалу с трудом удалось сообщить о знатном языке, а потом — и о необходимости быстрой войсковой операции с возможным стратегическим значением.
И получил я четкий и недвузначный приказ — ждите, скоро всё решим. Наверное, в штабе надумали гонца послать, разобраться на месте. Не командарма, и даже не начштаба, но кого-нибудь, способного самостоятельно решить, что делать, и каким образом. Это я люблю. Вот прямо душа радуется, когда рядом находится некто решительный и смелый, который на себя ответственность возьмет. А что мне от такого награды достойной не обломится, так я не жадный. У меня этого добра и так столько, что надо мундир на левой стороне груди укреплять, а то скоро порвется под тяжестью.
Сорок две минуты понадобилось полковнику Стойкину, чтобы примчаться к нам в сопровождении кучки нужных для работы людей — связиста, особиста, разведчика, и еще кого-то, четвертым втиснувшимся на заднее сиденье эмки. Рекорд, вне всяких сомнений. И лучший способ от перехвата данных противником.
Какую должность этот Стойкин в штабе занимал — не знаю. Но, наверное, большую и значимую, потому что разобрался в ситуации практически мгновенно.
Потом последовал сеанс связи с высоким начальством, постановка задачи исполнителям, и выдвижение сборного отряда вперед. Возглавил банду, состоящую из неполного взвода саперов, отделения минометчиков, вооруженных аж двумя ротными пятидесятимиллиметровками, и пяти разведчиков, Нижинский. А про меня было отдельное замечание — никуда не пускать. То есть, мне сидеть на месте и не высовываться. И чтобы не было сомнений — повторили это дважды.
Чует мое сердце, скоро тут от любимого мною начальства не протолкнуться будет. Мало им было батальона немцев, о чем непременно должен рассказать товарищ Левитан вместе с напарницей Высоцкой, так теперь там же и те же генерала захватили. За таким и кинохронику ждать можно, будут унижать Херцога всеми доступными способами. А как же, наш народ должен знать о своих победах.
А я, коль скоро выдалась свободная минутка, решил немного подремать. А пришлые ребята пусть занимаются. Всё равно я изменить уже ничего не смогу.
А утром приехал Викторов. Тоже не сам. Командарму одному разве что в сортир положено, да и то, если подумать, не всегда. Так что народу прибыло — и вооруженное сопровождение, и адъютант, связисты, опять же, особисты. И фронтовая кинохроника, возглавляемая, конечно же, членом военного совета Холостовым. Бригадный комиссар жизнерадостно ускорял полусонных киношников. Уж из каких коек этих деятелей вытащили так срочно — не знаю. Но пришлось уступить этим гаврикам, пока они заставляли окружающих позировать и так, и сяк, выстраиваясь каждый раз в новом порядке. Даже меня привлекли, правда, узнать на экране смогут те, кто хорошо знает, как я выгляжу со спины.
А так как из всех участников секретной операции на месте оказались только Дудник и Дробязгин, то их улыбающиеся лица скоро будут известны всем посетителям кинотеатров. Это в случае, если хронику запустят в народ. Хотя я препятствий не вижу.
Мы с Викторовым эту бестолковую суету быстро покинули, и пошли ко мне в блиндаж. Иван Михайлович сел за стол, оперся спиной о стену, и замер, прикрыв глаза. Такое впечатление, что с момента нашей последней встречи он, если и спал, то очень немного, и сильно давно. Лицо у него было сероватого оттенка, а черные круги под глазами создавали впечатление, что совсем недавно он с кем-то крепко выяснял отношения.
Кстати, несмотря на должность командарма, хоть и с приставкой и. о., Викторов остается до сих пор полковником. Очень смешно получается — звания у нас одинаковые, а должности… считай, полк, дивизия… на три ступеньки выше он. Да я не в обиде. И с батальоном еле справляюсь, даже таким куцым, и потому только, что и служба знакомая, и задачи, в общем-то, не самые сложные. Тут любой бы потянул, кто хоть немного понимает, что делать надо.
— Петр Николаевич, будь добр, скажи, пусть чаю принесут, — не открывая глаз, попросил Викторов. Не приказал. Хотя мог бы.