Сапер. Том IV

Вязовский Алексей

Мне думать и мечтать можно. Наш батальон вывели на переформирование. Так от него и полной роты уже не набиралось. Давно пора было. Нечего людей дергать по поводу и без. Вот смени нас на неделю раньше, как положено по графику, жалел бы я? Да ни грамма. Пусть другие брали бы в плен генералов и уничтожали пушки. Мне это приятно, спорить не буду. А без этих приключений всё равно легче.

Всех помоют, обработают от насекомых, выдадут чистое белье — красота. И кормежка получше, чем на фронте.

Это остатки батальона убыли, а я на месте, при штабе армии. Да и много чести получалось — и так полковник такой мелочью командовать не должен. Ну майор —

от силы. Тут даже те два деятеля, Гапонов с Малышевым, справились бы. Со скрипом, матюками, и коряво, но сделали бы. Работа простая, копать и складывать. Но нечего думать о такой малости. Случилось уже.

Чем хорошо в штабе наступающей армии? Правильно, ни один человек не знает, кто где находится, и чем занят. Вот я и выполнял обязанности помощника комфронта — тихо, спокойно, и никому не мешая. Смерть от скуки, может, и не так интересна как от работы, но легче намного. Я и не жаловался. И тоже поел, поспал, помылся, и поменял бельишко. Чем я хуже тех бойцов, что сейчас обслуживаются подвижными вошебойками, прачечными комбинатами и прочими недоступными на передовой вещами?

Поймали меня на третий день. Влетел как новобранец. Сам, дурак, нарвался. Чайку захотелось, видите ли. И лень стало искать, из-за чего поперся к штабу. Ведь там уже всё разведано, у кого заварочка, а у кого кипяточек с сахарком. И нет бы послать Дробязгина, но тот куда-то делся как раз, а мне вот прямо приспичило. И я на полном ходу врезался в командование фронтом в лице генерала армии Кирпоноса Михаила Петровича. Прятаться было поздно, и я сделал вид, что и сам искал этой встречи.

— Тащ генерал армии, — сообщил я, уперев взгляд в пять золотых звезд на правой от меня петлице, — за время моего отсутствия нештатных ситуаций не произошло. Помощник командующего фронтом полковник Соловьев.

— Ты что, выпил с утра? — удивился Кирпонос. — Что за доклад?

— Так я последний раз рапортовал накануне вечером, вот с тех пор…

— Масюк, — сразу понял комфронта. — Старый друг помог отпуск устроить?

Вот тут до меня дошло, что я сам себя перехитрил. Аркаша предложил — давай, мол, пока про тебя не вспомнят, сиди на месте, радуйся жизни, а я прикрою. Конечно, кто лучше всех сможет это сделать?

— Ну что молчишь?

— Готов хоть сию секунду! — молодцевато сообщил я — Что требуется?

— Говорил я тебе, что дурачка строить не умеешь? Вот и не старайся. Со мной в Ленинград поедешь. Мгу зачистили окончательно, дорога даже не простреливается. Собирайся. Товарищ Викторов? Ведите дальше, — повернулся Михаил Петрович к замершим в паре шагов сопровождающим.

Разнос, не разнос, но я ведь Кирпоноса тоже успел неплохо узнать. И легкую смешинку в глазах кто угодно мог пропустить, только не я. Значит, всё идет хорошо.

* * *

Голому собраться — только подпоясаться. Особенно когда вместе с комфронта прибыл адъютант. Тогда появляется смысл в жизни. Зашел к Масюку, раскулачил его на усиленный продпаек. У Аркаши всегда запас есть. Разузнал последние новости. Освобождены Ульяновка и Тосно. Но это пока все успехи. Большие потери в танках, немцы перекинули под Ленинград две новые дивизии.

— Без подкреплений удержать бы то, что взяли, — Масюк налил мне чаю, отсыпал лимонных конфет с горкой. — Формируется колонна с продовольствием. Конвой генерала в нее включен.

— А мне что там делать? На посылках быть? Так для этого ты у нас есть.

Аркаша не обиделся, наклонился, прошептал на ухо: — За Тосно наши танкисты взяли Дору.

Наскоком.

— Кого?

— Сверхтяжелую железнодорожную пушку. Это снаряды к ней вы взорвали на днях.

Вот это номер!

— Два паровоза везут, и то с трудом, — продолжал восторгаться Масюк. — Одной охраны и артиллеристов несколько сотен человек. Там часть сдалась, часть полегла в бою. Восемьсот миллиметров диаметр. Стреляет на полсотни километров. Немцы как с ума сошли с ней — такой авианалет устроили! Хорошо, что погода испортилась, в тумане отбомбились мимо. Короче, Дору с трудом отбуксировали на сортировочную станцию под Ленинградом — там какая-то ось у тележки полетела, чинятся… Там и замаскировали. Тебя хотят назначить временным начальником орудия.

— С хера ли мне это? Я же не артиллерист.

— Зато в саперном деле хорошо разбираешься. Возможно, Дору придется взрывать, если не удастся увезти.

— Надо срочно чинить ее и в тыл!

— Немцы не глупее нас. Перекинули к Ленинграду еще самолетов, бомбят все тыловые станции. Разбит эшелон с новыми Т-34. Михаил Петрович так на них рассчитывал!

— Вот что, Аркаша. Найди-ка мне Ахметшина. Поди, соскучился без меня.

— Или устал от Параски прятаться, — засмеялся Аркаша. — Не приведи господь такую жену… Убьет, и жалеть не будет.

Если придется что-то взрывать — мне понадобится ушлый татарин. Мы с ним целого Гиммлера запустили в небо. Неужели не справимся с Дорой?

* * *

Каждый житель Ленинграда — герой. Просто потому, что остался тут жить. Я это понял, когда мы миновали Мгу и въехали в пригороды. Разбомблено было все так, что дороги не осталось — одна видимость между воронками. Май закончился, начался июнь. Грязь подсохла, под еще пока не слишком жарким солнышком перешла в разряд пыли. Которая забивалась во все щели, включая страдающие нос, рот и уши. Ехали в основном по ночам, прячась от бомбежек. Но помогало не очень. Дорога после Мги у немцев была неплохо так пристреляна. Так что артналеты случались и в темное время суток.

Сначала потеряли разбитой одну полуторку, потом вторую. Мы знали, как наш груз был нужен городу — поэтому все без исключения подключались к перезагрузке. Даже генерал. На что я посетовал, что не по чину ему таскать мешки и коробки — лучше бы летел в Ленинград самолетом. Благо тут недалеко.

— Вот умный ты, Соловьев, удачливый, — ответил мне Кирпонос. — А иногда просто дурак дураком. В городе эту колонну знаешь, как ждут? Да меня как назначили сюда командовать, я с того самого дня мечтал вот так в этот город вернуться! Нас встречать будут цветами и оркестром!

— Так уж и цветами?

— Гарантирую.

Все так и вышло. На Московском вокзале, в самом начале Невского играл оркестр, стояла целая толпа ленинградцев. В наличии была трибуна, украшенная цветами, пионеры и какие-то чиновники в военных френчах. Единственное, что напоминало о войне — люди стояли, столпившись под стенами необстреливаемой стороны, в некоторых домах виднелись «заплатки» после прилетов. Митинг проходил ранним утром. Наши полуторки и эмки встали вдоль вокзала. На крышу передней машины, игнорируя трибуну, поднялся Кирпонос. Задвинул речь про героический город, который не сдался, выстоял и все такое прочее. Я вглядывался в худые, серые лица ленинградцев и видел, насколько тяжело далась блокада людям. Дети-тростиночки, стариков почти не видно. Впрочем, трупов на улицах и прочего ожидаемого ужаса тоже не было. Чистенько, вон, поливальная машина стоит.