Саркофаг
Шрифт:
— Как!? Что, за все девять твоих боевых месяцев так и не сжёг ни единого патрона!? У тебя не было момента, когда ты жалел, что нет в руках "винтаря?"
— Зачем "винтари" "тяжёлым" артиллеристам? Нам тяжёлых гаубиц хватало, стреляли мы издалека, близко к передовой не подходили. "Работа" наша особая, всё что на земле — смешивать с землёю.
А случай встречи с немцами был. Один. Стояли мы где-то в Венгрии, или в Словакии… Ну, в общем, в ТЕХ краях — далее "вольным переводом" изложу единственную отцову встречу с военным немцем: однажды послали его в штаб с бумагами: связист всё же! Или звонить по обычной связи нельзя было, или какая иная причина была, но разговор был явно "не телефонный". "На подъём" отец был лёгким человеком всю жизнь, а тогда — тем паче: война идёт, шевелись, раб
Вошёл в лес, и тут за всё время "собственных" боевых действий в первый раз отец увидел немца! Противника-немца! Иного немца! Первый случай, когда встреченный немец — не напарник по недавней работе, с которым можно было и шнапса выпить, и грошовую торговую операцию с солью провернуть, а противник-немец! Немец в другой роли! Не надо смеяться: те немцы, с которыми малое время назад отец перевозил военные грузы по железным дорогам оккупированной части "страны советов" — это одно, а этот немец был другого сорта и назначения! Это был ВОЕННЫЙ немец! Да, как ни странно, но немцы в той войне имели сортность и назначение. Встретившийся враг был одного возраста с отцом, но автомат "им. Шмайсцера" на плече у него был настоящий.
— Ну, и…!!!?
— Ничего. Посмотрели друг на друга и разошлись. Немец — в лес, я — продолжил путь в штаб. Каждый в свою сторону. Он уступил мне дорогу — мать моя! Война идёт, особенная война, редкая, жестокая, без правил и законов, а если и есть какие законы, то они исполняются так, что "открыть огонь на поражение" кто-то один них был просто обязан! Что же тогда произошло!?
А) отец не стрелял потому, что был безоружен, а безоружен был потому, что не видел смысла в оружии и не умел им пользоваться,
Б) исповедовал христианскую мораль, коя гласит и до сего дня:
"Не убий"!
В) как он мог стрелять в того, с кем недавно работал вместе!?
Г) зачем убивать, когда можно и не делать этого?
Почему не стрелял немецкий солдат? Он-то был вооружён, передёрнуть затвор "Шмайсцера" и сжечь пяток патронов в сторону пожилого советского солдата — секунды требуются и армия, что неудержимо идёт с Востока, уменьшится на одного солдата! Вполне боеспособный был немец, но почему не выполнил приказ фюрера и не стрелял в русского пожилого солдата — загадка теперь уже "немецкой души". Не только одним нам удивлять мир загадками о себе! А вообще-то они оба подлежали суду "военного трибунала" по статье "проявление мягкотелости в борьбе с врагами"! Их спасало "отсутствие свидетелей" встречи в лесу.
Замечательный у меня язык! Как ещё, какими словами, можно осветить момент встречи двух противников? "Посмотрели ДРУГ на ДРУГА"… Ничего звучит? Думаю: а не отменить ли нам указом, или "нормативным актом" единственное сочетание двух слов: "друг — друга"? Странные мысли и чувства они преподносят: идёт речь о врагах, но стоит помянуть словосочетание "друг друга" — и всё! Нет заклятых врагов, два понятных слова делают их друзьями! В каком ином языке есть подобное превращение "врагов в друзей"? В немецком имеется?
О встрече в лесу с боеспособным немцем отец ничего не сказал командиру. Промолчал. Зачем говорить? Обошлось? Обошлось! Стрельбы не было? Не было! Чего ещё желать? Да и как бы расценил "Особый отдел" такую встречу, пусть и на расстоянии, советского солдата с противником? Что мог вменить "попустительство" самый паршивый работник "Особого отдела" вчерашнему "вражескому пособнику"? Припомнить прошлое сотрудничество с врагами? сделать выводы? Очень даже легко! Какими могли быть выводы работников Особого отдела? В приказном порядке заставили бы таскать длинную и тяжёлую штуку с названием "карабин"? Это "минимум", а каким мог быть "максимум" для отца?
— После той встречи в лесу изменил мнение о личном оружии? Стал учиться стрелять из карабина?
— Нет.
Рассказав о двух эпизодах из "отцовой войны", я забежал вперёд. Не претендую на хронологически точное описание того, или иного события из отцовой войны,
Глава 4. Продолжение жизни.
Отец ушёл "выяснять отношение" со вчерашними "работодателями" оставив на мать четверых. Не могу вспомнить пустяк о нашем пропитании: когда стало хуже? В оккупацию, или после? Пожалуй, после изгнания врагов советские люди никак не могли жить хуже, чем в оккупацию. Пропитание, пропитание, и только оно проклятое всегда определяло ценность жизни!
В работу на почте грузчицей "впряглась" мать. Разгрузка почтовых вагонов, перевозка тележек с грузом — простая работа. Работала ночами. Рассказывала о "лихих людях", что воровали почтовые грузы. Война продолжалась, а "лихие люди" вышли на свою, личную, "тропу криминальной войны".
Первое знакомство с бумажками: "продуктовыми карточками" Квадратики с надписью "хлеб" и указывались граммы. Работница — одна мать, все прочие — иждивенцы. Продуктовые карточки были лучше любого документа — мы все были иждивенцы. Старшей сестре — тринадцать, мне — девять, а сзади были ещё два рта.
Новое время было хуже оккупационного? Надо быть полным врагом и "верным последователем родителя" чтобы сказать — "да" "Прекрасные" времена оккупационного жития закончились и "всё вернулось на круги своя…" менее прекрасные круги, но со своими прелестями. Первая и основная прелесть новой жизни была такая: тишина. Никто меня не бомбит и не стреляет! Можно спать глубоким сном, отсыпаться за прошлые "громкие" ночи, когда с неба на голову могло свалиться что-то ненужное… Тишина — основной "плюс" в жизни.
В новой жизни "задача" моя не изменилась, осталась прежней: нужно было проснуться, "продрать глаза" по терминологии матери, бывшей воспитанницы детского дома, что-либо съесть и быть полностью предоставленным самому себе до встречи с началом нового дня. Имея за плечами девять полных лет, я оставался паразитом. Сегодня, когда мои сверстники ударяются в воспоминания о тех днях, то, как правило, первым делом поминают начало "трудовой деятельности":
— Я начал работать в десять лет! — и далее идёт описание непосильного труда "свалившегося на слабые детские плечи" Упоминания о непосильном труде делается сельскими жителями, но что я мог делать полезного для семьи, проживая в монастыре? Куда "приложить руки", чтобы иметь какой-то результат от "приложения"? Я ничего не делал, а если и приходилось что-то делать, так это было забавой. Моя помощь семье заключалась в том, что собирал топливо. Вопрос о топливе не исчез и после освобождения города от врагов. Из чего развести огонь? Ничего из горящего нет, всё сожжено в оккупацию. Тогда-то и познакомился с изумительным видом топлива — кизяком, "отходами жизнедеятельности крупного рогатого скота". Без науки о кизяке, что я получил от матери, сам бы никогда не додумался о том, что сухие коровьи "лепёшки" могут давать тепло и особый аромат, который даёт только сгоревший коровий помёт. Правы индусы: мать-корова заслуживает большего поклонения, чем мы ей воздаём! Если взрослые научат детей согреваться тлеющим сухим коровьим помётом — этой науки от взрослых им вполне достаточно! Взрослые нужны детям хотя бы только для того, чтобы обучить детей пользоваться кизяком! Совсем недалеко от монастыря был погост, я его упоминал ранее, а вокруг погоста были пространства для выпаса скота. Жители около монастырских улиц считались сельскими, а если так, то наш сельский житель свою жизнь никогда без коровы не мыслил. Корова спасала русского человека во всю его историю, и, собирая кизяк, я пользовался благами от милой животинки! Памятник собаке есть, а корове — не знаю о таком. Корова даёт молоко, своё мясо, и "топливо" — кизяк. Коровий кизяк не горит пламенем, для него это слишком много, кизяк способен только тлеть, давая необыкновенный аромат! Во всех рецептах по копчению продуктов упоминаются благородные породы древесины: яблоня, груша, на худой конец — годится и тополь, но нигде, никто и никогда не рекомендовал коптить мясопродукты дымом от кизяка. И напрасно: в кизяке нет таких смол и дёгтя, кои содержатся в некоторых породах деревьев.