Сборник.Том 2
Шрифт:
— Что значит — не хотел? Разумеется, хотел. Вы всё время стараетесь сделать из меня чудовище, мистер Бейли.
— Следовательно, едва она достигла возраста, когда могла обзавестись собственным домом, у неё не осталось той привязанности к вам, какую она естественно испытывала, пока оставалась вашей дочерью активно и жила в вашем доме на вашем иждивении?
— Всё не так просто. Наоборот, сложно, и очень. Видите ли… — Фастольф словно бы смутился, — я отказал ей, когда она предложила мне себя.
— Она… предложила себя вам?! — в ужасе переспросил Бейли.
— Этого можно было ожидать, — ответил Фастольф невозмутимо. — Она
— Но это же кровосмешение!
— Кровосмешение? — переспросил Фастольф. — Ах да! Земной термин. На Авроре, мистер Бейли, такого понятия не существует. Очень малый процент аврорианцев знаком со своими родителями, или детьми, или другими близкими родственниками. Разумеется, когда речь идёт о браке и подаётся заявление о ребёнке, проводится генеалогическое исследование, но при чём тут простой секс? Нет-нет, противоестественным было, что я отказал собственной дочери! — Он покраснел, а его большие уши стали совсем багровыми.
— Ещё бы вы не отказали! — пробормотал Бейли.
— И у меня не было для этого ни единой веской причины… то есть убедительной для Василии. С моей стороны было преступным не предвидеть этого, не подготовить логического обоснования для отказа такой юной и неопытной девочке, чтобы не ранить её, не подвергнуть столь страшному унижению. Мне нестерпимо стыдно, что я вопреки обычаю взял на себя ответственность за воспитание ребёнка для того лишь, чтобы нанести своей дочери такую ужасную травму. Мне казалось, что нам следует продолжать наши отношения отца — дочери, двух друзей, но она не отступала. И каждый раз, когда я ей отказывал, как бы бережно я это ни делал, напряжение между нами росло.
— Пока наконец…
— Наконец она пожелала иметь свой дом. Сначала я возражал — не потому, что считал, будто она к этому не готова, но стремясь восстановить наши любовные отношения до того, как она переедет. Однако ничто не помогало. Пожалуй, это было самое тяжелое время в моей жизни. Наконец она твёрдо — и очень несдержанно — настояла на отъезде: больше я ей препятствовать не мог. К тому времени она уже стала дипломированным робопсихологом (я рад, что она не отказалась от своей профессии из отвращения ко мне) и могла завести собственный дом без моей помощи, которую отвергла наотрез. С тех пор мы практически не контактируем.
— Доктор Фастольф, — сказал Бейли, — раз она не бросила робопсихологию, так, может быть, не чувствует себя совсем уж чужой вам?
— Но это область, которая её особенно интересует, в которой она обретает наибольшее удовлетворение. Сначала у меня была такая мысль, и я попытался восстановить дружеские отношения, но безуспешно.
— Вам её недостает, доктор Фастольф?
— Конечно, недостает, мистер Бейли… Лишнее доказательство того, что воспитывать ребёнка самому — большая ошибка. Вы подчиняетесь иррациональному порыву, атавистической потребности, а в результате внушаете ребёнку сильнейшую любовь и подвергаете себя опасности отвергнуть первое предложение себя юной девочки, эмоционально калеча её на всю жизнь. А вдобавок обрекаете собственную психику воздействию абсолютно иррационального чувства тоски по отсутствующему. Прежде я ничего подобного не ощущал. И с тех пор тоже.
Фастольф, казалось, погрузился в воспоминания, и Бейли сказал мягко:
— И какое отношение всё это имеет к Глэдии?
Фастольф растерянно посмотрел на него:
— Да, конечно. У меня просто из головы вылетело. Всё вполне просто. Про Глэдию я вам говорил чистую правду. Она мне нравилась. Я сочувствовал ей. Я восхищался её талантом. А ещё — она похожа на Василию. Я заметил их сходство, когда смотрел гиперрепортаж о её прибытии на Аврору. Сходство просто поразительное, и оно пробудило во мне интерес к ней. — Он вздохнул. — Когда я понял, что она, как и Василия, перенесла тяжелейшую сексуальную травму, то почувствовал, что обязан что-то сделать. Я, как вы знаете, устроил так, что она поселилась по соседству со мной, стал её другом, старался по мере сил смягчать тяготы приспособления к чужому миру.
— Итак, для вас она — субститут дочери.
— В каком-то смысле. Да, пожалуй, это можно назвать и так, мистер Бейли. И вы не представляете, как я счастлив, что ей не вздумалось предложить себя. Отвергнуть её — значило бы вторично пережить то, что я пережил с Василией. А приняв её предложение только оттого, что мне недостало духа отказать, я горько омрачил бы собственную жизнь: меня бы мучило чувство, что для этой чужой женщины, слабой копии моей дочери, я делаю то, в чём дочери отказал! В любом случае… Но не важно, вы теперь понимаете, почему я ответил вам не сразу. Ваш вопрос напомнил мне о трагедии моей жизни.
— А ваша другая дочь?
— Люмен? — равнодушно сказал Фастольф. — У меня с ней нет никакого контакта, хотя время от времени до меня доходят новости о ней.
— Насколько я понял, она выставила свою кандидатуру на политический пост?
— Региональный. С глобалистских позиций.
— А что это?
— Глобалисты? Они стоят за Аврору и только за неё — то есть наша планета в великом и в малом. Аврорианцы должны возглавить заселение Галактики. Никого другого к этому не допускать, насколько возможно, и в первую очередь землян. «Просвещенное самоутверждение», как они это называют.
— Вы этой точки зрения, конечно, не разделяете?
— Категорически нет. Я возглавляю гуманистическую партию, верящую, что у всех людей есть равное право на освоение Галактики. Когда я говорю о «моих врагах», то подразумеваю глобалистов.
— Значит, Люмен принадлежит к вашим врагам?
— И Василия тоже. Она член аврорианского Института робопсихологии — АИР, учрежденного несколько лет назад и возглавляемого робопсихологами, для которых я демон и должен быть ниспровергнут любой ценой. Однако, насколько мне известно, мои многочисленные экс-жены политикой не интересуются и могут даже принадлежать к гуманистам. — Криво улыбнувшись, он добавил: — Ну, мистер Бейли, вы задали все вопросы, какие собирались задать?
Руки Бейли бесцельно шарили в карманах его гладких, свободных аврорианских брюк (эта привычка у него появилась почти сразу же, как он облачился в них на корабле) и ничего не обнаружили. Тогда он скрестил их на груди — за неимением лучшего — и сказал:
— По-моему, доктор Фастольф, вы так и не ответили на мой первый вопрос. Мне кажется, вы старательно уклоняетесь. Почему вы одолжили Джендера Глэдии? Давайте вести разговор совершенно открыто, чтобы наконец увидеть свет в темноте.