Сборник.Том 6
Шрифт:
Бандер двинулся дальше («Наверное, ведёт нас к дому», — предположил Тревайз), но немного медленнее.
— Я не знаю продолжительности стандартного галактического года, — сказал он, — но она не может значительно отличаться от длительности нашего года. А сколько тебе будет, Пел, когда ты умрешь?
— Не знаю. Надеюсь прожить ещё лет тридцать.
— Следовательно, восемьдесят два года. Вы мало живёте и разделены на две половины. Невозможно. Непостижимо. А ведь мои далекие предки были подобны вам и жили на Земле. Но некоторые из них покинули Землю, чтобы основать новые
— Не такое уж множество. Всего пятьдесят, — нарочито громко возразил Тревайз.
Бандер бросил на Тревайза взгляд, в котором несколько поубавилось надменности.
— Тревайз. Так тебя зовут?
— Голан Тревайз моё полное имя. Я говорю о том, что космонитских планет было пятьдесят. Число наших планет измеряется миллионами.
— Значит, ты знаешь историю, которую я хотел поведать вам? — чуть растерянно спросил Бандер.
— Если смысл истории состоит в том, что существовало только пятьдесят Внешних миров, то нам она известна.
— Для нас дело не только в количестве, ничтожный получеловек. Для нас важно ещё и качество. Их было пятьдесят, но таких, что всем вашим миллионам за ними не угнаться. А Солярия была пятидесятой, последней, следовательно, самой лучшей. Солярия во всём превосходила другие космонитские планеты, а они все превосходили Землю.
И только мы здесь, на Солярии, поняли, как должна быть прожита жизнь. Мы не толпимся, не бродим стадами, как животные и как люди на ваших планетах и на Земле, и даже как те, что жили на других космонитских планетах. Мы живем каждый сам по себе, у всех есть роботы-помощники, а друг друга видим только по видео и лишь тогда, когда пожелаем. В непосредственный контакт друг с другом мы вступаем крайне редко. Прошло много лет с тех пор, как я видел перед собой человека так, как теперь вижу вас, но, впрочем, вы — всего лишь полулюди, и, следовательно, ваше присутствие вовсе не ограничивает мою свободу — не более, чем её может ограничить корова или робот.
Справедливости ради надо сказать, что когда-то мы тоже были полулюдьми. Хоть и совершенствовали мы свою свободу, хоть и становились единоличными хозяевами множества роботов — свобода наша всё же не была абсолютной. Для воспроизводства детей нужно было спаривание. Можно было, конечно, взяв у людей сперму и яйцеклетки, проводить процесс оплодотворения in vitro, а последующий рост эмбрионов поддерживать искусственно в автоматическом режиме. Детям для полноценного воспитания вполне хватило бы заботы роботов. Всё это было вполне осуществимо, но полулюди не пожелали отказываться от побочных радостей оплодотворения, вследствие которых развивается извращенная чувственная привязанность, лишающая людей свободы. Надеюсь, вам понятно, что с этим нельзя мириться.
— Нет, Бандер, — ответил Тревайз, — потому что мы не меряем свободу на ваш лад.
— Это из-за того, что вы не знаете, что такое свобода. Вы никогда не жили иначе как в толпе, и вы не знаете иного образа жизни, кроме постоянного рабства — даже по пустякам унижаетесь то перед одним, то перед другим, или, что столь же подло, заставляете
Затем настало время, когда люди с Земли вновь стали странствовать и просто заполонили космос. Другие космониты, пусть не столь обуреваемые стадными инстинктами, как земляне, пытались конкурировать с ними.
Мы, соляриане, не пытались. Мы предвидели неизбежный крах такого образа жизни. Мы ушли под землю и прервали все контакты с Галактикой. Мы решили остаться самими собой, чего бы то ни стоило. Мы создали роботов и оружие, защищающее кажущуюся пустой поверхность планеты, и оно превосходно сделало свою работу. Прилетавшие корабли уничтожались, а потом перестали прилетать. Планету сочли покинутой и забыли, на что мы и надеялись.
А тем временем мы работали под землей над решением наших задач. Мы осторожно, ювелирно изменяли наши гены. Мы терпели неудачи, но добивались успехов и продвигались вперёд. На это ушло много столетий, но в конце концов мы стали полноценными человеческими существами, соединившими мужское и женское начала в одном теле. Мы умеем испытывать полное удовлетворение по собственному желанию и производить детей, когда захотим, оплодотворяя яйцеклетки для последующего развития под заботливым надзором роботов.
— Гермафродиты, — резюмировал Пелорат.
— Так это называется на вашем языке? — равнодушно откликнулся Бандер. — Я никогда не слышал такого слова.
— Гермафродизм — мертворожденная ветвь на древе эволюции, — сказал Тревайз. — Любой ребенок становится генетическим дубликатом своего родителя-гермафродита.
— Послушайте, — сказал Бандер, — вы смотрите на эволюцию как на игру с попаданиями и промахами. Мы же можем моделировать своих детей, если пожелаем. Мы можем изменять и улучшать гены и порой так и делаем. Ну вот мы и пришли. Войдёмте. День кончается. Солнце уже не греет так, как надо, и нам будет намного удобнее внутри.
Замка на двери не было. Она распахнулась, как только Бандер и трое гостей приблизились, и сразу же захлопнулась позади. Внутри не было окон, но, как только вошедшие направились в большую комнату, напоминавшую пещеру, стены ожили и засветились. Покрытый коврами пол мягко пружинил под ногами. Вдоль стен стояли неподвижные роботы.
— Это, — пояснил Бандер, показывая на противоположную двери стену, с виду ничем не отличавшуюся от других, — мой обзорный экран. С его помощью я могу наблюдать за планетой, но это никоим образом не ограничивает мою свободу, поскольку никто не заставляет меня им пользоваться.
— А если вы пожелаете видеть кого-то на своём экране, а он, допустим, этого не хочет, — вы же не можете его заставить, — заметил Тревайз.
— Заставить? — недоуменно переспросил Бандер. — Каждый может делать что ему вздумается, если это не будет мешать мне делать то, что я хочу.
У экрана стояло единственное кресло, в которое и уселся Бандер.
Тревайз оглянулся, гадая, не появятся ли в комнате ещё кресла. Но откуда им было взяться? Разве что из-под пола.