Сборник.Том 6
Шрифт:
— Знаю. То есть ты мне сказала. Только я не вижу в этом смысла. Зачем тебе нужно было управлять их сознанием, когда ты бы могла запросто его разрушить, что ты в конце концов и сделала?
— Думаешь, это так просто — уничтожить разумное существо?
Тревайз брезгливо поморщился.
— Подожди, Блисс. Разумное существо? Это же всего-навсего робот.
— «Всего-навсего робот»! — В голосе Блисс зазвучали гневные нотки. — Так всегда. Всего-навсего! Всего-навсего! А почему солярианин Бандер не убил нас сразу? Мы ведь для него были всего-навсего людьми без мозговых преобразователей.
Он ведь всего-навсего солярианин и притом маленький. Если начнешь ко всему на свете прицеплять табличку со словами «всего-навсего», то сумеешь уничтожить всех, кого пожелаешь.
— Не надо придираться к словам, — махнул рукой Тревайз. — Я ничего такого не сказал. Робот — всего-навсего робот. Ты не можешь отрицать этого. Это не человек. Это не разумное существо в нашем понимании. Это машина, имитирующая проявления разумности.
— Как легко ты говоришь, ничего не зная об этом, — укоризненно проговорила Блисс. — Я Гея. Да, я также и Блисс, но я — Гея. Я мир, который считает каждый свой атом значимым и необходимым, а любую совокупность атомов ещё более необходимой и значимой. Я/мы/Гея не можем с лёгкостью уничтожить организованную совокупность атомов, хотя мы были бы рады включить её во что-нибудь более сложное, стараясь, безусловно, не навредить целому.
Наивысшая из известных нам форм такой организации обладает разумом, и только в чрезвычайных обстоятельствах позволительно уничтожить разумное существо, механическое или биологическое — не имеет значения. У робота охраны был разум такого типа, какого я/мы/Гея никогда не встречали. Изучить его было восхитительно. Уничтожить его — немыслимо, за исключением момента прямой угрозы для нашей жизни.
— Ты рисковала тремя более разумными существами, — сухо заметил Тревайз, — собой, Пелоратом — человеком, которого ты любишь, и, уж прости за откровенность, мной.
— Четырьмя. Ты всё время забываешь о Фалломе. А риска практически не было, насколько я могла судить. Пойми… представь, ты увидел картину, настоящий шедевр, существование которого грозит тебе гибелью. Тебе достаточно было бы махнуть по холсту широкой кистью с краской как попало, и картина была бы уничтожена навеки, а ты — спасен. А теперь представь, что вместо этого ты внимательно изучаешь картину и делаешь мазки то здесь, то там, а где-то соскребаешь немного слой старой краски — тем самым ты можешь достаточно сильно изменить картину для того, чтобы избежать смерти, и всё же сохранить её как шедевр. Естественно, необходимо старательное предварительное изучение. На это уйдёт время, но наверняка, если бы оно у тебя было, ты попытался бы спасти картину так же, как и свою жизнь.
— Может быть, — кивнул Тревайз. — Но в конце концов ты таки уничтожила этот шедевр, рассмотрев его со всем вниманием. Широкая кисть опустилась на холст и зачеркнула все чудесные мельчайшие оттенки цветов и нежные сочетания форм и образов. И сделала ты это мгновенно, когда под угрозой оказалась жизнь маленького гермафродита, в то время как опасность для нас с Пелоратом и тебя самой тебя на это не подвигла.
— Нам, чужестранцам, немедленная гибель
— Неужели это так и было, Блисс? Быстрый подсчёт и взвешивание в пользу одного и другого разума, стремительное вынесение приговора по делу столь сложному и важному?
— Да.
— А я тебе вот что скажу. Дело может быть совсем в другом. Рядом с тобой был ребенок, обреченный на смерть. Тебя охватило инстинктивное чувство материнства, и ты спасла дитя, тогда как раньше ты лишь просчитывала степень риска, которому подвергались трое взрослых.
Блисс залилась легким румянцем.
— Возможно, нечто подобное и было, но не в таком карикатурном виде. За этим тоже стояли вполне рациональные причины.
— Интересно! Если за этим стояли вполне рациональные причины, ты же должна была сделать другой вывод. Этому ребенку суждено было встретить судьбу, неизбежную в его обществе. Кто знает, сколько тысяч детей было убито, чтобы поддерживать постоянно число жителей, которое соляриане считают оптимальным для своего мира.
— Не совсем так, Тревайз. Ребенок был бы убит из-за того, что оказался слишком молод для наследования. А это произошло потому, что его родитель умер преждевременно, потому что я его убила.
— В тот миг, когда мы стояли перед выбором — убить его или погибнуть самим.
— Неважно. Я убила его родителя. Я не могла стоять рядом и смотреть, как по моей вине убивают ребенка… И потом, это даст возможность изучить сознание такого типа, какой никогда прежде не изучался Геей.
— Сознание ребенка.
— Он недолго останется таким. Он разовьёт мозговые преобразователи. Они дают солярианам такие способности, каких Гея достичь не может. Одно лишь поддержание тусклого света и включение механизма открывания двери полностью меня истощило. Бандер же мог снабжать энергией всё своё поместье, настолько же большое и сложное, как город, который мы видели на Компореллоне, — и делал это даже во сне.
— Следовательно, ты смотришь на этого ребенка как на важный вклад в фундаментальные исследования сознания.
— Да, пожалуй.
— Я так не думаю. Мне сдаётся, на борту у нас появилась опасность. Большая опасность.
— Какая опасность? Фаллом может отлично приспособиться — с моей помощью. Он разумен и, похоже, уже немного привязался к нам. Он ест, когда мы едим, ходит за нами, и я/мы/Гея можем получить знания неоценимой важности, исследуя его мозг.
— А что, если он родит детеныша? Ему не нужен партнер — он сам себе и муж и жена.
— Пройдёт ещё много лет, пока он достигнет половой зрелости. Космониты живут столетиями, а соляриане не горели желанием увеличивать свою численность. Задержка воспроизводства, вероятно, генетически заложена у всех них. У Фаллома ещё долго не будет детей.
— Откуда ты знаешь?
— Я не говорю, что знаю. Просто пытаюсь рассуждать логически.
— А я говорю тебе, что Фаллом может оказаться опасным.
— Ты не знаешь этого наверняка. И ты как раз рассуждаешь без всякой логики.