Сцены любви
Шрифт:
– Donde... Где я?
– Вы в «Ла Йегуа Бланка».
– Где? – Он прижал руку ко лбу. – Мой испанский... Mi espanol no es bueno. No bueno. [38] Не хороший.
– «Ла Йегуа Бланка» значит «Белая кобыла». Он представил себе фигуру женщины с пышной грудью, которая могла иметь такой голос. Эта картина вполне вписывалась в его представление об подобном заведении.
– Который сейчас час?
– Утро. Очень рано.
У него больше не было сил. Он закрыл глаза, думая о том, сколько он сумеет еще продержаться. Миранда, должно быть, не находит
38
Мой испанский не есть хороший. Не хороший (исп.).
– Я... мне нужно идти как можно скорее. Ответа не было. Потом раздался другой голос.
– Aqui, senor. [39] – И ему сунули в руку стакан с водой.
Он был готов заплакать от благодарности.
– Gracias, – пробормотал он и, сделав глоток, произнес еще раз, более вежливо: – Gracias. Кого я должен благодарить?
– Селестину, – был сдержанный ответ.
В другом конце комнаты раздался мужской голос; он говорил по-испански. Селестина с улыбкой спросила:
39
Вот, сеньор (исп.).
– Вы обещаете сто долларов?
Шрив протянул руку в направлении голоса. Маленькая теплая рука нашла его руку.
– Даю слово, Селестина. Сто долларов.
– Тогда пойдемте. – Она помогла ему встать и повела через комнату.
– «Эль Театро Реаль», – велела она извозчику, когда они вышли на улицу. – Cuidado.
– Да, – сказал Шрив, – быстро. Низкий голос с улыбкой произнес:
– Я сказала ему: «Осторожно». Ее забота тронула Шрива.
– Тогда я благодарю вас дважды. – Он с трудом поклонился, едва не упав.
– Не благодарите меня. Лучше будьте осторожнее с этим человеком, – крикнула она ему вслед, когда извозчик повел его к повозке. – Вы ему не понравились.
Сцена восьмая
Чтоб видеть ход вещей на свете, не надо глаз. [40]
Экипаж в действительности оказался обыкновенной телегой. Она тащилась по жарким, пыльным улицам, казалось, целую вечность. Солнце немилосердно палило больную голову Шрива. Телега на ухабах подпрыгивала, и это болью отдавалась во всем его теле.
40
У. Шекспир «Король Лир», здесь и далее пер. Б. Пастернака.
Дорога становилась все хуже и хуже, но от головной боли Шрив был в полубессознательном состоянии и ничего не замечал. Он даже был не в силах отгонять москитов, садившихся на его незащищенное лицо и шею.
Возница время от времени поглядывал через плечо на впавшего в забытье человека и тихонько что-то насвистывал. Наконец он остановил телегу, слез и, обойдя ее, стащил пассажира на землю.
– Мы уже приехали? Donde es... er... estamos? El Teatro Real? [41] – едва шевеля сухими губами, спросил Шрив.
41
Где
Возница не произнес ни слова. С пугающей деловитостью он начал шарить по одежде Шрива, залезая в каждый карман, проверяя его талию в поисках пояса с деньгами.
– Эй! Что вы делаете? Я же сказал, что Джордж вам заплатит. – Шрив пытался оттолкнуть от себя руки этого человека, но все его усилия защитить себя привели лишь к тому, что вор быстро опустошил его карманы, снял с него часы и цепочку и даже забрал перочинный ножик.
Шрив попытался сопротивляться.
– Убирайся к черту! Помогите! Грабят! Тяжелая рука ударила Шрива в грудь. Он покачнулся и упал. Не успел он еще и подняться, как телега тронулась.
– Подожди! Укажи мне хотя бы верное направление. – Шрив начал шарить рукой вокруг себя, пытаясь найти какую-то опору в кромешной тьме. – Ради всего святого. – Его голос сорвался до отчаянного крика. – Подожди!
Он бросился вслед за телегой. Ему удалось ухватиться руками за ее край, но она продолжала неумолимо двигаться вперед, и, споткнувшись, Шрив упал лицом вниз.
– Подожди! Стой! Ради Бога! – Он с трудом поднялся на ноги.
Телега не остановилась; стук ее колес все удалялся, пока окончательно не смолк вдали. Еще до того, как она скрылась, Шрив уловил звуки, которые свидетельствовали о том, что он находился вовсе не в городе. А отсутствие знакомых звуков, честно сказать, вызвало у него панику. Не было слышно ни грохота экипажей, ни стука железных подков по булыжной мостовой, ни шагов прохожих. Только писк москитов у самого его уха. Слабой рукой он отмахнулся от них. Куда его привезли?
Он поднял голову к небу. Он не мог видеть солнца, хотя по его жарким лучам, обжигавшим ему лицо, он точно знал, что оно находится у него над головой. Москиты продолжали пищать и садиться ему на щеки. Шрив был одинок и совершенно беспомощен.
– Помогите! Помогите! Socorro! Socorro! – Слова, произнесенные во всю силу его легких, канули в пустоту. Здесь не было стен, от которых мог отразиться звук. Тренированный слух актера не уловил ничего, хотя Шрив поворачивался во все стороны и прислушивался.
Он похолодел. Слепой страх сжал его сердце с такой силой, что он лишился способности соображать. Бежать! Найти кого-нибудь! Что-нибудь! Бежать вперед!
Он уже почти решился на это. Почти. Но что, если он налетит на какую-нибудь скалу? Что, если он упадет в реку? А если ему встретятся дикие звери?..
Пот струился у него со лба прямо на глаза – его бесполезные глаза. Он заставил себя расслабить мышцы. Он не может бежать. Он не побежит. Он должен постоять и спокойно оценить ситуацию. Он должен заставить себя подумать.
Усилием воли он сделал несколько глубоких вдохов. Кровь перестала стучать у него в висках. Пульс стал менее частым. Он прижал руки к щекам, чтобы защитить свое лицо от москитов.
Какое-то время его мысли были беспорядочными и неясными. Его просто бессовестно надули. Он оказался полным дураком. Как он не заподозрил предательства в борделе! Селестина, Конча и все остальные в «Белой кобыле», вероятно, гордились своей находчивостью и тем, что избавились от него без особых хлопот, да еще и с выгодой для себя.