Сцены
Шрифт:
— Все равно, долой снять надо! Чтоб живо все это было снято! — говорил околоточный, сходя вниз с лестницы. — Старший дворник! Смотри, ты за все в ответе. Приставить лестницу и снять.
По уходе полиции ни один дворник не решился лезть снимать веревку, опасаясь взрыва, и веревка до тех пор соединяла третий этаж с четвертым, пока сами жильцы ее не сняли.
Наутро кухарки всего многоквартирного дома рассказывали в мелочной лавочке, что «у жильцов из 17-го номера нашли под кроватью торпеду, семь смертных шкилетов и целую банку с такой кислотой, которой ежели на человека попрыскать, то его через два часа на мелкие части разорвет». [22]
22
Впервые —
В сценке «Торпеда», как и в написанных ранее сценках «Подозрительные вещи», «Лучше подальше» («Петербургская газета», 1881, № 72, 82; сб. «Теплые ребята»), Лейкин смеется над воцарившейся в Петербурге после 1 марта 1881 года атмосферой всеобщей подозрительности и обывательского страха перед «крамолой»: Через 25 лет, дожив до первой русской революции, Лейкин с тем же добродушным юмором будет описывать стачечников, забастовщиков, «находя и в этих борцах за свободу черты все того же среднего, повседневного человека с его маленькими радостями и горем» (Лейкин, с. 231). То, что в 1905 году окажется позицией обывателя, безнадежно отставшего от времени, за четверть века до этого выглядело вызовом темным силам истории.
В АПТЕКЕ
Аптека. За конторкой провизор с баками в виде рыбьих плавательных перьев. Несколько фармацевтов и аптекарских учеников составляют лекарства. На ясеневой скамейке сидят ожидающие лекарства. Тут кучер, кухарка с подвязанной скулой, денщик.
Входит дворник в полосатой фуфайке и переднике и обращается к фармацевту:
— Дозвольте на пятнадцать копеек этого самого… Ах, как его?.. Фу ты, пропасть, забыл… Шел сюда по улице и все твердил для памяти, а пришел и забыл.
— Мази, что ли, какой?
— Нет, не мази. Ах, чтоб его разорвало!
— Спирту?
— Нет, не спирту. Снадобье такое есть… Купцы им трутся посте перепою.
— Так ты ступай назад и попроси, чтобы тебе на записке написали.
— Да неужто вы не можете так дать? Дайте что-нибудь. Ей от синяка. На дворе она натолкнулась, ну и зашибла лоб.
— Свинцовой примочки, что ли?
— Нет, не свинцовой примочки.
— Ступай, ступай с богом… Спроси хорошенько, чего нужно, и потом приходи.
— Скажи на милость, какая неудача! Забыл… — разводит руки дворник.
На скамейке кухарка рассказывает кучеру:
— Только из-за того и живу у ней, миленький; что лекарствия всякого у ней много, а то уж такая капризная, такая капризная барыня, что и не приведи бог.
— На что тебе лекарство-то? — спрашивает кучер.
— Да я сама женщина хворая: то у меня зубы, то у меня живот… А у ней то ноги пухнут, то в глазах темнота. Вот я лекарствами-то ейными и лечусь. А доктор таково много-премного ей заказывать велит.
— Смотри, чтобы тебя доктора-то не испортили. Для господ они, может быть, и хороши, а уж для простого человека хуже нет…
— Да я, миленький, не у докторов лечусь. Я сама. А только снадобья-то докторские потребляю. Какие он ей пропишет, те и потребляю. Вот вчера прописал он ей примочку для глаз, а у меня к вечеру живот защемило. Сижу и разогнуться не могу. А выпила, благословясь, ложечку ейной примочки — и как рукой сняло. Всю ночь спокойно спала. На прошлой неделе, то же самое с зубом… Ну, вот просто смучилась вся. И утюгом-то щеку грела, и обвязалась я вся в вату — не унимается и все тут. Вдруг на мое счастье приезжает к ней доктор
— А вот у нас так совсем наоборот. Насчет всего сквалыжничество, — сказал кучер. — Овес так словно у него драгоценность какая. Гарнцем в неделю не попользуешься. Каждое утро на конюшню ходит и сам смотрит. Ей-ей… Да что овес! Лакей жалуется, что стеариновые огарки у него отбирает, копит и потом продает. А про лекарство и говорить не стоит. И сам и сама здоровы как черти. А как заболят — сейчас ведро воды холодной, и водой лечатся.
— То есть как же это, мой миленький, водой-то? — спросила кухарка. — Наговаривают они на нее что ли?
— Нет, без знахарки и без знахаря. Потребуют ведро воды, намочат ею полотенце, да и трутся. Стакан внутро хватят, да стакан по шкуре разотрут. Да так раз по десяти в день. Тем и лечатся. Вот какова их жадность пронзительная. Не знаю, как они сегодня-то решились в аптеку за снадобьем послать. Нет, у нас насчет всего туго: и насчет огарков, и насчет лекарств, — закончил кучер.
— Так вы, голубчик, вот что… Вы ко мне приходите, когда ежели какое щемление у вас под сердцем или что… — подхватила кухарка. — Я завсегда с удовольствием. У меня и посейчас в кухне между дверей на лестницу восемь банок с лекарством стоят. Вы ведь из Денисова дома, от анжинера?
— Да, из Денисова дома.
— А мы на углу в Семеновом доме живем. Это через дом будет. Я у полковницы, в семнадцатом номере. Придите на двор и спросите дворников: где, мол, тут Катерина полковницкая живет? Всякий сейчас укажет.
— Спасибо. Забежим. Сам-то я редко… Потому, в час сказать, почитай что совсем не хвораю, а вот жена у меня то и дело недужится, Да вот и сегодня… Надорвалась она, что ли, либо нутро себе стряхнула, а с самого утра жалится.
— Так вот ты и пришли ее ко мне сегодня вечерочком. Пусть придет. Я даже ей вот этого самого свежего лекарствия дам, что сейчас заказано. Пусть выпьет ложечки две на здоровье.
— Ну, вот спасибо. Непременно скажу ей. А ежели ей полегчает, то она тебя за это кофейком попоит.
— Как не полегчать! Непременно полегчает. У нашей барыни лекарства всегда самые лучшие. Она у нас на них денег не жалеет. Вот и сегодня готовят пузырек за рубль тридцать копеек. Это ей доктор прописал, чтоб в уши впрыскивать. Беру я спрынцовку вот эдакую и в уши ей.
— У жены-то в нутре повреждение, около поясов, а не в ушах.
— Да я жене-то твоей не в уши впрыскивать буду. А дам ей ложки две выпить — вот она и выпользуется.
В аптеку опять вошел дворник.
— Ну что? — спросил его фармацевт.
— Бензину на пятиалтынный — вот чего.
— Так ведь бензин от ушиба не поможет. Ты говорил, что у тебя там кто-то на дверь наткнулся.
— Да я все перепутал. Пятна ей выводить из старого платья, а я думал, что она синяк примачивать будет, — отвечал дворник.
— Бензину, на пятнадцать копеек! — крикнул фармацевт ученику. [23]
НАЛИМ
23
Впервые — «Петербургская газета», 1882, № 248; подзаголовок «Сценка»; подпись: Н. Лейкин. Печатается по тексту сб. «Караси и щуки».