Счастье безумца
Шрифт:
Я знал, что это неправда, и мог лишь обещать, что не буду ничего поджигать в ближайшее время. Мне не было известно, сколько продлится запал после сарая, но одно я мог сказать точно – то чувство, которое я испытал, глядя на устроенный мной пожар, будет преследовать меня, требуя испытывать его снова и снова.
Можно сказать, что в тот вечер настал переломный период, сделавший из меня того, кем я позже стал. Хотя главную роль сыграл совсем другой человек, вскоре появившийся в нашей жизни и круто ее изменивший, но обо всем по порядку.
Глава 2.
После того, как мы
Колины же родители погибли, и он жил с бабушкой в конце квартала, что почти каждый раз вспоминала наша соседка Нина Вячеславовна, дабы использовать это, как повод прогнать его. Она была эдаким дворовым гестаповцем – противная бабища, вечно брюзжала, ворчала, собирала и распространяла слухи и везде норовила вставить свои пять копеек. Я часто ловил себя на мысли, что очень хочу поджечь ей дверь, и останавливало меня лишь то, что если начать пожар в нашей пятиэтажке, то до приезда пожарных выгорит весь подъезд.
Впрочем, десятилетний я был довольно скромным и стеснительным парнем, и теперь вспоминаю тысячи случаев, когда мог бы ответить ей на ее хамство, и никто бы не стал меня в этом упрекать. Но тогда, в девяносто пятом году, она прекрасно понимала, что мы не станем ей возражать, и вовсю этим пользовалась. Помню, я очень боялся, что она узнает, кто наш с Машкой отец… Тогда она точно испортила бы нам жизнь, поскольку новость моментально разнеслась бы по городу.
– Чего расселися?! – раздался ее голос еще до того, как вечно недовольное лицо Нины Вячеславовны показалось из подъезда.
Мы недовольно обернулись на голос, понимая, что сейчас затянется типичный хит нашего двора под названием "валите отседа" в исполнении всеми любимой соседки.
– Ты вообще он с того дома, – махнула она на дальнюю пятиэтажку, обращаясь к Кольке, – Вот и нечаго сюды шастать. Припрутся, наплюют, этой, бычков накидают. Ну, кому сказала!
"– Ничего нового", – подумал я, каждый раз искренне недоумевая, за что можно так ненавидеть всех вокруг. Ругательства ее были эдаким собирательным образом, потому что за бычки, шприцы, бутылки, она могла предъявлять как и местным алкоголикам, так и десятилеткам. Впрочем, молодежь постарше она побаивалась, учитывая основной контингент людей от шестнадцати до двадцати пяти, которые уже начинали вращаться в околокриминальных кругах. Тетя Нина понимала, что стоит ей попытаться прогнать пацанов, которые на самом деле бросают бычки и бухают ночью во дворе, то окончится это для нее, скорее всего, плачевно, потому страдали от нее только те, кто не мог возразить в силу возраста или воспитания.
– Это не мы, – ответил ей Аршам, – Мы вообще не курим.
– А ты вообще молчи,
– Я не чеченец, – ответил Аршам, которому всегда доставляло удовольствие злить тетю Нину самым банальным способом – вежливостью.
– Ты мне не умничай! – тут же вскипела она, – Матери скажу, отой она тебя выпорет.
– За то, что армянином родился, что ли? – хмыкнул Аршам, и мы с Колькой не сдержали смех.
– А ты чего ржешь?! – переключилась она на меня, – Тоже сегодня к матери зайду. Ты посмотри, от рук отбились, черти мелкие.
Неизвесно, сколько бы она продолжала разоряться, если бы во двор не вышел дядя Игорь, при котором она вела себя более-менее сдержанно. Игорь Анатолич Михолап, или как мы его называли – дядя Игорь – был, пожалуй, самым приятным соседом. Высокий пузатый беларус, с отличным чувством юмора, из тех, кто начинал рассказывать анекдот, к середине уже не сдерживал улыбки, а под конец сам хохотал так, что посуда в квартире звенела. С ним и его супругой Анной Андреевной мы дружили семьями. Новый год и другие значимые праздники мы справляли вместе, да и кроме этого дядя Игорь часто помогал нам, как мог.
– Чего надрываешься, Вячесланна? – спросил он своим басовитым голосом, взглянув на нее с задоринкой, блестевшей у него в глазах.
– Совсем управы нет на этих, – пожаловалась Нина Вячеславовна, – Бутылок понабили, напачкали, этой, наследили в подъезде, сарай спалили!..
"– С последним вы правы," – невольно подумал я, однако продолжал сидеть с невозмутимым видом.
– На хлеб цены вздули, – подхватил дядя Игорь, подкуривая папиросу.
– На хлеб цены…, – машинально начала было повторять Нина Вячеславовна, подумавшая, что нашла союзника в своей войне с потерянным поколением, – Я в мялицию-то напишу, вас в детдом живо определят.
– Да ладно, в мялицию, – передразнил дядя Игорь, – Им там и без того есть чем заняться.
– Старость, между прочим, уважать надо, – безапеляционно отрезала Нина Вячеславовна.
– Нужно, кто ж спорит, – согласился дядя Игорь.
– Вот и пущай уважают! – чувствуя победу, заявила тетя Нина.
– А вдруг ты за Ельцина голосовала, – дядя Игорь с прищуром посмотрел на нее, и растянулся в улыбке.
– Чаво-о-о-й? – протянула она, не понимая, что от нее хотят.
Дядя Игорь махнул на нее рукой, потеряв к ней всякий интерес, и Нина Вячеславовна, бухтя что-то себе под нос, направилась в сторону магазина.
– Это что, "тетрис" что ли? – он кивнул на игрушку в руках Аршама.
– Ага, – довольно ответил тот, – Хотите поиграть?
– Пока нет, – Игорь Анатолич кивнул в сторону гаражей, – Айда, поможете.
Мы встали и гурьбой направились за здоровым, как медведь, дядей Игорем. Он работал водителем молоковоза, и мы частенько заглядывали под капот старенького "газа", пока тот менял очередную деталь. Нам нравилось принимать участие в таком взрослом деле, как ремонт грузовика, но в тот раз я был целиком поглощен своими мыслями, и мне было не до всеобщего веселья.