Счастье™
Шрифт:
– Эдвин, – увидев его, произнесла она. – Хорошо, что зашел. Я хотела попрощаться.
Но он пришел не прощаться, а сгрести ее в объятия и увезти с собой. Словно Конан из Каморки.
– Нет, – ответил Эдвин. – Никаких прощаний. – И, набрав в легкие побольше воздуха, он прыгнул со скалы: – Мэй, давай вместе уедем отсюда. Я хочу быть с тобой. У меня ничего нет – ни работы, ни денег. Будущее мрачно, палец в гипсе, и я два дня не мылся. Меня преследует мафия, меня бросила Дженни и забрала
Она повернулась и посмотрела на Эдвина – так, словно видела его впервые.
– Слишком поздно, – мягко сказала она.
– Понимаю, – кивнул Эдвин. И после долгой паузы произнес: – Ты уверена?
– Да, Эдвин. Слишком поздно.
Он печально повернулся, совсем не в стиле Богарта. Прощание получилось скомканным и неловким.
– До свиданья, Эдвин.
– Погоди-ка!.. – Он резко обернулся. – Погоди секунду!
– Что?
– Губы! – крикнул он. – Где, черт возьми, твои губы?
– А что такое?
– Твои сочные красные восковые губы! Где они? И… глаза! Где печаль? Мечтательность? А тушь? Тени? И где, черт возьми, твои губы? – И тише, с нарастающим ужасом: – Ты кто такая, и что ты сделала с Мэй?
– Эдвин. – Ее голос был спокоен и тих, взгляд странно безмятежен. – Косметика – маска, я уже из нее выросла. Наконец-то я позволила себе быть собой.
Эдвин изумленно отступил, тыкая пальцем в воздух, скривившись, как персонаж из «Вторжения похитителей тел»:
– Ты… ты читала эту книжку?
– Наконец-то я счастлива, Эдвин. Я научилась жить в согласии с собой. Словно вся моя жизнь шла кувырком, а теперь я обрела равновесие. Я нашла блаженство.
– Нет… – Это слово он произнес так, словно давал клятву Небесам. – Я не позволю этому случиться. Только не ты.
– Живи, люби, учись, – сказала она.
– Ни за что!
Он схватил ее за плечи, вытолкнул из кабинета и потащил к лифту.
– Куда мы? – Голос ее оставался спокоен и безмятежен, словно ее и не пытались похитить.
– Мэй, ты просто обязана дать мне последнюю возможность.
Лифт доставил их на первый этаж, и Эдвин поволок Мэй через вестибюль на улицу, а на тротуаре неистово замахал, подзывая такси.
– Нам не о чем говорить, Эдвин. Твои слова на меня не подействуют, потому что я теперь перешла в пространство без слов.
Но он все равно впихнул ее в такси, велел шоферу выехать за город – «только быстро», – и они развернулись, спустились к порту, затем въехали вверх на эстакаду Каллахан. Ехали долго, в полной тишине и с тягостным ощущением развязки.
– Эдвин, – мягко сказала Мэй. – Смотри, море. В нем отражается небо, потому оно такое ярко-голубое.
– И все
– И чертово колесо. Видишь чертово колесо? В парке на Кэндл-Айленд? Видишь его силуэт, вон там? Как красиво!
– Мэй, оно ржавое и старое. А Кэндл-Айленд – безвкусное и выпендрежное местечко, там полно дешевых побрякушек и мелких жуликов. Мир не светится волшебством. Мир светится печалью.
Она смотрела в окно, на проплывавший мимо парк развлечений.
– Я приходила сюда в детстве с папой. Он покупал мне розовую и нежную сахарную вату. Она тут же таяла во рту. – И, обернувшись к Эдвину, произнесла: – Мне так не хватает папы. Интересно, где он сейчас? Я вспоминаю ту сахарную вату, она таяла в руках.
Они проезжали мимо ворот парка, и тут перед Мэй предстала ужасная картина. Настолько ужасная, что она не поверила своим глазам. Замок и цепь на воротах. И табличка «Закрыто». Мэй едва не утратила свое блаженство.
– Когда? – спросила она.
– На прошлой неделе, – ответил Эдвин. – Без всякого предупреждения. Оказывается, счастливым не нужны грошовые восторги или безвкусные развлечения. Их нельзя одурманить фейерверками или каруселями. Им незачем играть со смертью или стрелять в тире за игрушку, набитую опилками.
Мэй молчала. Она просто закрыла глаза, зажмурилась так крепко, что выступили слезы; она думала о сладкой вате, о неуловимом вкусе воздушного сахара, тающего во рту, тающего в памяти.
– Я так счастлива, – сказала она. – Так счастлива. Очень счастлива.
Эдвин попросил водителя остановиться у первого попавшегося мотеля – искать заведение, однако, пришлось довольно долго. Большинство тех, что поплоше, захирело – окна и двери заколочены, стоянки заросли сорняками. Но мотель «Синяя птица» еще работал: длинная вереница дверей вдоль гравиевой дорожки и линялая вывеска «ЦВЕТНОЕ ТВ», а под ней другая – «КОНДИЦИОНЕР ВОЗДУХА», синими буквами, с которых свисают сосульки. Четверть века назад эта вывеска была ярким маяком современности, сейчас же стала древностью наподобие пещерных рисунков палеолита. «Цветное ТВ»? Оно разве когда-то было другим?
Когда, хрустя гравием, такси остановилось перед главным входом, возникла некоторая неловкость.
– С вас семьдесят один пятьдесят. С чаевыми восемьдесят, – сказал смуглый коренастый таксист. Он явно не читал раздел книги Тупака Суаре о духовной нищете людей, требующих деньги у других.
Эдвин откашлялся.
– Вас случаем не устроит «Дайнерс Кард»? Нет? – И он неловко, чуть менее по-конановски, взглянул на Мэй. Несмотря на обретенное блаженство, та рассмеялась абсурдности ситуации: