Щит героя
Шрифт:
До назначенного места они добрались благополучно.
Вид раненых произвел на Карича совершенно оглушающее впечатление. Истерзанные люди, грязные повязки, переполненные тоской глаза - ничего подобного он в жизни еще не видел. Погрузились быстро и поехали назад.
Карич вел машину, стараясь не дергать, и каждый раз, когда газон все-таки встряхивало, а на такой дороге иначе и не могло быть, Карич весь покрывался липкой испариной.
Где-то на половине пути сверху, из кузова, застучали кулаком по кабине, он решил, что сопровождающий раненых боец выказывает недовольство - дескать,
– и поехал тише. Потом выяснилось: санитар требовал остановиться - над дорогой пронеслась пара "мессеров", угрожая обстрелом. Но Карич не понял сигнала и продолжал ехать.
За поворотом он увидел стоявшую машину Валуйко и снова не понял, что того подбили. Осторожно объехав полуторку старшины, едва не угодив в залитый водой и забитый снегом глубокий кювет, Карич благополучно добрался до расположения своей части.
Старший лейтенант, комбат, объявил Каричу благодарность. Он ответил: "Служу Советскому Союзу", а сам удивился: за что его благодарят?..
Нет, первый урок, преподнесенный войной, был уроком сострадания к раненым.
И еще он думал о том, как его воспитывал собственный отец, молчаливый, рано состарившийся человек. Много ли слов он произносил, вел ли задушевные беседы с сыном? Нет. Чем же он брал, почему его уважали и беспрекословно слушались дети?
Отец всегда работал. Возился в огороде, когда был не на заводе, пилил и колол дрова, починял что-то в доме, ставил набойки на стоптанные ребячьи башмаки, помогал соседям, и все это несуетливо, споро, улыбчиво. В доме отца невозможно было лениться, невозможно было, размахивая руками, произносить обличительные речи, ну просто потому, что никто так не делал...
Карич поглядел на часы и пошел в кухню. Зажег газ, поставил на конфорку кастрюлю с супом, на другую чайник.
В дверь позвонили.
Явился из школы Игорь.
– Хорошо, что вы дома, то я ключ забыл.
– Здравствуй, - сказал Карич, - бывает. Еда на кухне греется.
Через несколько минут Валерий Васильевич появился в кухне, посмотрел, как проголодавшийся Игорь с удовольствием ест суп, и молча достал тарелку из шкафа себе.
Они сидели друг против друга и обедали... Покончив с едой, Игорь поставил свою тарелку в раковину.
– Я сегодня в школе был, - сказал Карич.
– Чего это вас потянуло?
– стараясь придать голосу полное безразличие, спросил Игорь.
– Завуч позвонила, потребовала явиться.
– Очень интересно.
– Белла Борисовна показала мне твое сегодняшнее произведение...
– Понравилось?
– Как сказать. Откровенное хамство, конечно, но в основе своей верно.
Такого Игорь никак не ожидал и растерялся. Даже присел на краешек табурета и заинтересованно посмотрел на Валерия Васильевича.
– Но дело не в этом. Дальше что будет?
– А ничего особенного. Кончу восьмой и махну в суворовское.
– Как же ты кончишь, когда у тебя хвостов на целое стадо хватит. Могут ведь и не дать бумаги.
– Дадут! Их тоже, между прочим, за второгодников будь здоров как регулируют!
– Допустим, получится по-твоему, но на какие отметки, на какой средний балл ты можешь рассчитывать?
–
– Положим. А кто тебя в суворовское с такими достижениями возьмет? Боюсь, ничего не выйдет.
Чтобы как-то переменить разговор и избавиться от натиска Карича, Игорь спросил:
– А ей вы что сказали?
– Кому - ей?
– Ну Белле Борисовне.
– Сказал, что по форме сочинение считаю чисто хамским, а по существу правильным...
– Ну да?! Так прямо и сказанули?
– Да, и еще сказал: Петелин будет заниматься оставшееся время как зверь и законно сдаст все, что полагается. После этого из школы он уйдет, но не побитым, а по собственному желанию.
– А она?
– Спросила, откуда у меня такая уверенность, во-первых; и почему я раньше не обеспечил соответствующее положение вещей, во-вторых.
– А ты?
– не заметив, как сорвался на "ты", спросил Игорь.
– Я сказал, Петелин не допустит, чтобы на него весь городок пальцем показывал, тем более что в этом городке есть улица Петелина и каждый знает, почему она так называется. Ну а во-вторых, признал - за то, что раньше не вмешался, виноват.
Они помолчали. И Валерий Васильевич снова спросил:
– Так что будем делать?
– Не знаю.
– Придется заниматься. Помощь требуется, наладим. И тактику надо особую применить.
– Какую тактику?
– спросил Игорь.
– С завтрашнего дня ты, как разведчик в тылу противника, уходишь в глубокое подполье. Тише воды, ниже травы! Ни одной выходки, ни одного грубого слова. Все, что тебе охота Белле Борисовне сказать, скажешь... но потом, когда получишь аттестат. Ясно? Пусть думают, что зверь-отчим из тебя половину мозгов вытряс. Плевать! Пусть жалеют тебя и выжидают, а ты делаешь за время передышки невиданные успехи. Сможешь, значит, человек, значит, в отца. Не сможешь, - и Валерий Васильевич развел руками.
– Матери пока ничего не говори. С сердцем у нее неважно. Поехала кардиограмму делать.
Валерий Васильевич поднялся с места и стал собирать посуду.
– Не надо, - сказал Игорь, - одной рукой плохо мыть, я сам.
– Спасибо.
– И Карич ушел с кухни.
Игорь гремел тарелками и старался понять, что же такое он услышал сейчас от Валерия Васильевича, почему он не может по своему обыкновению хмыкнуть, подернуть плечом и беззаботно пропеть: "А просто так удачи не бывают, а просто так победы не придут, и самолеты сами не летают, и пароходы сами не плывут". И, к своему великому изумлению, он вдруг обнаружил, что песенка эта имеет не только полюбившийся ему мотив, но еще и слова.
В последующие дни произошли два телефонных разговора, каждый из которых должен был подготовить весьма важное событие.
– Таня, это ты?
– Я. А кто говорит?
– Не узнаешь?
– Пока не узнаю.
– А ты постарайся...
– Послушайте, если у вас дело, пожалуйста, а если нет, спокойной ночи...
– Таня, это я, Игорь.
– Привет! Не узнала. Как дела, Игорястый?
– В полоску.
– В голубую или розовую?
– Не-е, в серую.
– Что так?