Сделка
Шрифт:
— Еще?
— С одним негром, которого я знала по школе и с которым мы тогда любились.
— Ты спала с ним еще в школе?
— Нет. Но я переспала с ним три месяца назад.
— Еще?
— С его лучшим другом.
— Тоже негром?
— Ты что-то имеешь против черных?
— Да, имею! Я не хочу, чтобы они спали с моей девчонкой! Ни черные, ни красные, ни желтые, ни сиреневые!..
— Я — не твоя девчонка! Я рассказываю все это, чтобы ты сам убедился, что уже поздно. Ты позволил мне зайти слишком далеко. Я не валяюсь там, где ты меня бросил. Я — не вещь, которую можно
— С кем еще?
— Ты решил, что меня можно, не говоря ни слова, бросить, а самому исчезнуть, оставив меня на хлебе и воде?
— Еще?
— С одним толстым старым режиссером. По национальности он — итальянец, по убеждениям — коммунист, по обличью — гомосексуалист, высокомерный и богатый, который облил меня дерьмом, сказав, что я — ничто, потому что с мальчиками лучше. А мне с ним нравилось.
Внезапно она развернулась ко мне.
— Ты мне противен! — хлестнула она. — Я не хочу висеть у тебя на крючке как золотая рыбка!
— С кем еще?
— С одним парнем на вечеринке, где он сидел с какой-то актрисой. Она ушла на репетицию, а он попросил разрешения перебраться за мой столик. Я сказала, что ничего не выйдет, но на выходе он меня ждал. Сказал, что ему повезло.
— Где все это происходило?
— В моей квартире. На той самой кровати.
— А как он там оказался?
— Я пригласила его. Мне ведь надо было посмотреть, как сын?
— Ты с ним спала один раз?
— Да.
Я помолчал.
— Хватит?
— С кем еще?
— Еще не мутит от персонажей?
— Мутит. С кем еще?
— Ты думаешь, что бросил меня и все нормально? Так? Я тебе не мама, всегда — дома, всегда — простит!
— С кем еще?
— С Джексоном Шнее, почтальоном… С кем еще? Какая разница! Не надоело?
— С Джексоном Шнее, с этим насекомым?
— Да!
— В чем его привлекательность?
— В том, что ты его презирал. Я запомнила это. Как видишь, счет закрыт, книга захлопнута.
— С кем еще?
— Не помню.
— Вспоминай.
— Неужели мало?
— Порядком!
— Думаешь, это забудется?
— Постараюсь забыть.
— Еще?
— Хватит, я уловил.
— Все еще хочешь жениться на мне?
— Все еще хочу. И женюсь.
— Хочешь знать, кто лучше всех из этого букета? И почему?
— Нет.
— Старый итальянец. Просто фантастика. Он лежал на спине, две подушки под голову…
— О’кей, я понял.
— …он лежал на спине, и что бы я ни делала, час, два, три, он был полон потенции. А ведь ему уже за пятый десяток. Некрасивое тело, брюшко, в целом — никакого впечатления! И вот я дергаюсь на нем, а он поднимет взгляд, посмотрит на меня и лишь улыбнется. Мягкой итальянской улыбкой. В глазах такая ласка, такое восхищение! Он держал меня за живот двумя руками, знаешь, такими мягкими итальянскими руками с большими бурыми пятнами на них, как на картине…
— О’кей! — сказал я.
— …никаких пустых слов о любви и тому подобном, а в глазах — такая ласка, такая нежность, доверчивая, чистая, незапятнанная фальшью! Нежность! Я бы замуж за него вышла из-за этой нежности. Не из-за любви. Все толкуют о любви в порыве страсти, а на следующий день сбегают и не
— О’кей!
— Ты говоришь «люблю», но что ты чувствуешь на самом деле, никто не знает. Может, и ненависть, и, может, поэтому такая сучка, как я, и прицепилась к тебе! А своим настырством — «Кто еще?» — ты превращаешь меня в еще большую сучку, чтобы снизойти с еще большей высоты!
— Это правда.
Она встала и пошла в ванную, где вчера оставила одежду. В наступившей тишине я услышал голос отца, зовущий меня. Судя по «Эвангеле», он был в норме и в «здравом уме». Я вскочил и надел брюки.
Гвен, надевая платье в ванной, сказала:
— Я приготовлю ему завтрак.
Она подошла ко мне и добавила:
— Видишь сам, наверно, все наши разговоры — бесполезны.
— Нет.
Из страха, что он встанет и пойдет с дури гулять посреди ночи и может упасть с лестницы, тревожась за него как за ребенка, мы застелили отцу в гостиной. Мы также забаррикадировали подступы к лестнице различной мебелью. Из-за баррикады вновь раздался, на этот раз требовательный, голос отца:
— Эвангеле!
Я откликнулся:
— Сейчас иду, пап, обожди минуту!
Он заворчал.
Меня всегда изумляла одна штука — девчонки после бури только расцветают! Драка вливает в них свежесть! Немудрено! Ведь дерутся-то из-за них! Гвен в то утро сияла всеми живыми цветами: и розовым, и персиковым, и Бог знает каким! Ее глаза, промытые слезами, мерцали перламутром.
— Эдди, — сказала она, — есть единственный шанс для нас двоих. Ты слушаешь?
Я кивнул. Она в чем-то себя крепко убедила.
— Я выйду за него замуж, даю тебе слово!
— Не выйдешь.
— Выйду. Решено. И если ты будешь ставить палки в колеса, то спущу его на тебя. Сегодня я скажу ему, что если он хочет жениться на мне, то лучше не отодвигать это дело на потом, а идти сразу в контору и быстро все сделать. А с нами… В общем, проблема может быть разрешена только потом, Эдди… Потом мы сможем видеться.
— Как?
— Как раньше.
— Ты шутишь?
— Нет, я серьезна.
— Но ты ведь говорила…
— Я передумала. Да и ситуация изменится. Я буду замужем. А с тобой мы будем видеться. Понимаешь?
— Ему расскажешь?
— Да… то есть… да… Другого выхода нет.
— И?
— Снимем квартиру, обставим и там будем с тобой…
— Не верю, что ты так все хочешь.
— Именно так. Я буду чувствовать себя защищенной. У меня будет он и все остальное, понимаешь? И именно так я смогу поверить тебе. Мы можем встречаться каждый день, хоть на несколько часов. От меня тебе нужна только постель, тебя тошнит от быта и стирки-готовки, ты не хочешь ребенка, ты хочешь одного — ночных развлечений. Будто остальное тебя не касается. Все не может быть совершенным, но с моей стороны я постараюсь часть, принадлежащую тебе, сделать совершенной, а на остальное — закроем глаза. В остальном будем жить как обыкновенные люди. Можешь даже вернуться к жене, если она поймет такой расклад. Может, и ей так будет удобно. Так ведь все и живут. Везде. Почти все, кого я знаю…