Сделка
Шрифт:
У меня — редкий дар. Я везде и всегда могу спать. В те дни, когда мы с Флоренс еще придавали значение ссорам, в те первые месяцы у нас случались довольно резкие стычки, заставляющие ее порой просто трястись, иногда всю ночь, от злости. Моя же злость сменялась на сон. Она садилась на кровать, заведенная к следующему раунду, а воевать было не с кем. Однажды она раскалилась добела и даже убежала на кухню за ножом, собираясь зарезать меня. Но, примчавшись обратно в спальню, обнаружила, что я сплю. А пустить кровь спящему нелегко. Когда мы спим, лица у нас, слава Богу, такие невинные! И особенно хорошо иметь такого
Меня пробовали разбудить к ужину. Но я не просыпался, так как знал, что, бодрствуя, ни на что не способен.
Меня увели вверх в спальню. На ходу я разделся и упал в огромную, шикарную супружескую постель, забыв про пижаму и чистку зубов на ночь.
Я хотел длительного прекращения огня!
Но перемирия не вышло.
В эту ночь наше с Флоренс супружество окончательно развалилось.
Уже не вспомнить, в каком часу это произошло. Где-то в середине ночи, темной и бессознательной, я проснулся. Флоренс, тяжело дыша, сопела под боком. Я слушал звуки дома: все эти щелчки, жужжания, стуки — такие родные, милые звуки. Работяги-моторчики, машинки, созданные для выполнения своих маленьких работ, пока мы спим, несли службу. Помню, я долго вслушивался в них и незаметно для себя снова провалился в сон, а проснулся второй раз, осознав, что пытаюсь заняться любовью с Флоренс. Получалось. Я даже почти вошел в нее. И на этом — проснулся окончательно. Она — тоже. Мы посмотрели друг на друга. И я, не понимая, какую ужасную штуку проделываю, брезгливо оттолкнулся от нее, поняв, что со мной Флоренс — моя жена, а не Гвен. Я перевернулся на живот, яростно шипя, и затих.
Она смотрела в потолок. Я едва мог дышать и более не спал. Самая длинная ночь в моей жизни. Все разрешилось само собой!
На следующее утро видимых изменений в ритуале поглощения завтрака не произошло. За кофе мы оба любили читать новости; мы оба любили читать свежие, не мятые газеты, поэтому выписывали два номера «Лос-Анджелес Таймс». Как всегда, мы сели друг против друга, за садовый столик, со стеклянной поверхностью, оба в халатах, оба безопасны до момента, следующего за газетами.
Из Флоренс, казалось, вытекла вся кровь. На ней был розовый халатик, который смотрелся, когда она выглядела хорошо. Но роза — предательский цвет, и этим утром он лишь подчеркивал ее бледность.
Завтрак прошел в гробовой тишине. По-моему, Флоренс была напрочь вышиблена из седла и совершенно не знала, какой стать после ночного случая. Ей срочно нужен был доктор Лейбман — по расписанию в 9.20 этим утром. В 8.30 она ушла наверх переодеваться. Я остался сидеть. Мы были на грани пропасти.
Наступил очередной яркий серый день. Я пошел вверх за темными очками. Флоренс не слышала моего приближения, потому что я был босиком. Повернув голову, она разглядывала свои ноги в зеркало. Ее бедра сморщились, кожа на них висела складками. Я почувствовал угрызения совести, будто мог остановить ее старение или по крайней мере успокоить ее, мол, мне это не важно. Но я не сделал ни того, ни другого, потому что для меня разница все-таки была.
Улизнуть незамеченным не удалось, она поймала мое изображение в зеркале и быстро опустила юбку, как перед незнакомцем. Я попятился назад, но Флоренс окликнула меня:
— Вечеринка сегодня.
— О Боже, что
— Напрягись и вспомни, что сегодня Беннеты дают ответную вечеринку по случаю твоего выздоровления.
— Вспомнил. Мы пойдем или как?
Она не ответила.
Еще бы — смертельно обидеть человека.
Я подошел к двери спальни.
— Флоренс! — позвал я. — Я очень виноват.
Она накладывала губную помаду.
— Эванс, — ответила она, — если бы ты действительно чувствовал себя виноватым, то постарался загладить вину. Но ты не делаешь этого. Поэтому, пожалуйста, не думай, что я тебе верю. Ты уже не отвечаешь ни за свои слова, ни за свои чувства, ни за поступки.
Она ушла.
Я спустился к бассейну, но и там для меня не было спокойствия. Ну сколько я смогу выдержать под водой? Хорошо бы пойти в турецкую баню! Я как-то провел в «Лакшаре» три дня. Но собраться туда сейчас?.. Я разделся догола, улегся на трамплин для ныряния и стал ждать. Чего-нибудь, чего-нибудь… Со мной можно было делать что угодно. Надежда осталась лишь на чудо. А может, произойдет катастрофа и именно она спасет меня? Может, меня убьют, может, убьют Флоренс, может, начнется землетрясение или война? Я понял, почему война так притягательна для людей. Она избавляет их от безнадежных личных невзгод. Война даже лучше турецкой бани. На нее можно свалить все что угодно, и ей можно все объяснить. Ну хоть бы кто-нибудь догадался кинуть атомную бомбу! Тогда я бы мог использовать подвальчик в Индио по назначению.
Я провалился в сон.
Открыв глаза, я встретился с взглядом Флоренс. Она закончила переговоры с Лейбманом. Мне стало страшно, так она глядела. В зрачках застыло убийство. Или самоубийство. Сразу не разберешь. Но самое кошмарное состояло в другом: едва она заметила, что я проснулся, лицо ее снова превратилось в хорошо контролируемую маску с доброжелательной улыбкой. Само очарование! Доктор Лейбман получает СВОИ деньги! Этим утром он провел блестящую психологическую операцию по штопанию разорванной души. Несмотря на всю мою антипатию, я восхитился его работой. И сколько же времени продержатся швы? До следующего сеанса? Он врачует ее каждый день, но его стараний хватает лишь на 24 часа — запланированное старение в области духа.
— Ты не собираешься в офис? — мягко, будто походя, спросила она.
— Что?
— Я сказала, ты не собираешься в офис? Уже без пятнадцати десять.
— Какой офис?
Она нервно посмотрела вбок, подавляя раздражение, ее тело как-то странно дернулось. Я подумал, что надо прекращать играть с ней.
— Нет, — сказал я. — Я уволился.
— Ну, это уже кое-что.
— Да, кое-что.
— И когда ты решился?
— Только что. Хотя думал давно.
— Чем намерен заняться?
— Не знаю.
— Ты уверен, что понимаешь, что ты наделал?
— А разве кто-то может понять лучше меня?
— Эванс, ты только что… Это просто — дерьмо! Ради Бога, да все понимают. Люди понимают.
После вспышки она снова стала следить за собой. Ясно, доктор Лейбман втолковал ей пережидать неминуемое и принимать все провокации спокойно. Господи, подумал я, если бы я был ее психоаналитиком, я бы посоветовал разрядить оба ствола прямо мне в лоб.
— Дорогой! — начала она. — Ты сказал им? То есть…