Сделка
Шрифт:
Сейчас эти кварталы стали частью Гарлема, а сорок лет назад район заселяли шустрые белые иммигранты. Мне всегда хотелось вернуться сюда, походить по улицам, на которых я играл в детстве, и посмотреть на изменения. Но год за годом, бывая наездами по делам, я не мог выкроить для этого времени. Его хватало на что угодно, но только не на это.
Я встал и прошел в конец вагона.
— Эй! Пакет забыл!
Кондуктор протягивал мне пакет.
— О, спасибо! — пришлось сказать мне, нервно посмеиваясь.
Доза алкоголя, любезно предоставленная Глорией, начала терять силу, а я не хотел
В другом конце зала народ заволновался. Оказалось, некто зашедший с улицы не моргнув глазом продал одному из официантов пылесос за 15 долларов. Последующая инспекция пылесоса показала, что машина обладает торговой маркой уважаемой фирмы, но не обладает мотором. Некто уже исчез.
Я окинул взглядом помещение. Какого дьявола мне здесь надо, здесь, где незнакомец дурит незнакомца, а маски и костюмы выглядывают друг из-под друга?
После войны, в 45-м, привычный мне мир казался чужим. Я вспоминал тогдашние свои мысли: «И это мой народ? И это моя Родина?» И почему так мало осталось во мне чувства верности стране, чувства патриотизма? Во мне, дважды награжденном солдате? Я дрался за эту страну, видел, как люди умирают за нее. Но, глядя на них, я спрашивал себя, почему они умирали за это? Я не говорю об идее. Я говорю о стране, о том, что тебя окружает по жизни.
— Но, — громко заявил я, — все не обязательно должно быть именно так!
Сосед по стойке, не поворачивая головы, прокомментировал:
— Не обязательно!
— Я имею в виду абсолютно все! — Я тоже не повернулся к нему.
Бар занял место церкви. Это единственное место в Америке, где мужчины очищают свои души.
— Я понял, что ты имеешь в виду, — сказал сосед.
Я не повернулся к нему, впрочем, как и он ко мне.
Я заказал еще горячительного. Помню, в тот момент подумал: «Наше общество не в своем уме!» Я относил мысль ко всему — традициям, одежде, работе, часам, посвященным работе, манере людей разговаривать друг с другом не глядя в глаза, к домам, в которых они жили, к улицам, по которым они ходили, к воздуху, к шуму, к мерзости и хлебу — ко всему жизненно важному. Но самое страшное, что обеспокоило меня, было другое — наша страна, несмотря на все разговоры о счастье, преломляясь через какие-то невидимые зеркала, на самом деле была, в сущности, нацелена против счастья. О, да, знаю, наши рты всегда чем-нибудь набиты — виски, сигара, кусок шоколадки. И мы все время в пути. И везде с нами музыка, даже в лифте. «Но! — сказал я себе. — Куда нам пойти в этом городе, чтобы действительно отдохнуть?»
— Какую бабу надо? Толстую, худую? — спросил меня сосед.
Я скосил глаза. Без сомнений, шпик. Предлагает услуги сводника. Осторожно — ловушка! Я принял «двойной» и вышел из бара, вцепившись в пакет.
Господи, неужели я их всех вижу насквозь? Но раньше-то со мной такого не было! Всему свое время. Мне не нужно было этого.
— Разумеется, не нужно. Ты — часть системы. Зачем тебе видеть всех насквозь? Тебе этого не нужно, —
Но давным-давно так со мной было. В колледже. Я чувствовал, что окружающие — враги, и мне надо скрывать подлинные чувства. Я жил в облике шпиона, Пролезшего в чужую страну.
Я перешел на бег и понесся средь уличной толпы, толкая прохожих, как вырвавшийся вперед игрок в бейсбол. Коричневый пакет крепко держался под мышкой. Душа просила драки. С кем-нибудь. За что-нибудь. На Лексингтон-авеню я свернул к центру. Да, подумал я, именно так я ощущал себя в 1945 году, когда атомная бомба стерла с лица земли Хиросиму и затем, ведь произведенное дважды крепче запомнится, Нагасаки. Та ночь и эта шли под одной и той же черной завесой. А я, одомашнившись, устроив теплое гнездышко в «Вильямсе и Мак-Элрое», нацепил на себя маску-перевертыш славного американца, и двадцать лет прошли, как иногда показывают в фильмах, — листки календаря сдуваются искусственным ветром!
Я зашел в бар на 116-й улице. Он был полон пуэрториканцами, далекими от глади их морей и дождливых джунглей, и неграми, далекими от своих, ставших уже нереальными, родин. Ни этот бар, ни следующий не могли быть их отчизной. Все заведения напоминали комнаты в бетонных пустотах стадионов, где боксеры ждут выхода на ринг. Воздух насыщен страхом и убийством. Я почуял, что в любую минуту все мы можем внезапно разрядиться — сбросить маски и вцепиться в глотку соседа, даже не глядя на жертву.
— Все не обязательно должно быть именно так! — произнес я сурово.
Сидящий рядом откликнулся:
— Мистер, катитесь отсюда к!..
Я обернулся. Негр. Решил, что сегодня вечером он обойдется без маски. Он был самим собой.
— Все не обязательно должно быть таким. Все, слышишь, все! — повторил я. — Мы начали не с того. С самого начала не то! Поэтому мы не можем увидеть других возможностей.
— Оставь меня в покое! — сказал сосед. Один его глаз опух, на шее виднелся рубец. Кто-то пытался перерезать ему глотку. Негр явно не был шпиком. Я почувствовал к нему доверие, угрозы не действовали. Негр не был шпиком.
— Видишь ли, мы не так уж и неправы! — сказал я. — Неправы те, кто там!
— Мистер, ты — мешок дерьма!
— Нет. Ты ошибаешься. И не знаешь, о чем я толкую.
— Если тебе здесь не нравится, зачем кочевряжиться? Топай в другое место!
— Куда же я пойду?
— Мне плевать куда. И не надо клеиться ко мне. Ты — шпик? Ну, конечно, шпик!
— Ты знаешь, какие компании сегодня распались по биржевым данным?
Он взял со стойки транзистор, повернул громкость — шел комикс — и приложил его к уху. Затем пошел прочь от меня.
Я последовал за ним.
— Эй, ты, повежливее! И носом не рой, ничего не получишь!
Подошел бармен.
— В чем дело? — спросил он.
— Этот коп прицепился ко мне. Я ничего не сделал.
— Я просто хотел поговорить с ним, — сказал я.
— Зачем? — спросил бармен.
Так сразу и не объяснишь, зачем. Обращенный на меня взгляд бармена не помогал.
— Все приходят сюда посидеть и отдохнуть, — сказал он. — И никто никому не мешает.
Он был вежлив.
— Даже не заметно, чтобы кто-нибудь вообще разговаривал.