Сделка
Шрифт:
— По-моему, мы должны извиниться, — настаивал я. — Представьте, что такая ситуация приключилась с нами в Париже. Вы все визжали бы и требовали прислать десантную дивизию…
Судья стукнул молоточком. Копы увели француза. Я его больше не встречал.
Сцена следующая: тускло освещенная маленькая комната где-то внутри здания, и судья, снимающий судейскую мантию. Он прикурил, обернулся и уставился на меня.
— Неужели не помнишь?
Я вгляделся в покровы власти, маска слетела, и я узнал Жука Уайнштейна, или, как его официально называли, Вена Уинстона.
— Жук! —
— Угу, — буркнул он. — Он самый!
— Сменил зубы? — спросил я.
Кличка Жук пристала к нему в связи с выдающимися вперед мощными боковыми клыками.
— Да, — ответил он. — По сравнению с тем, как я вообще изменился, зубы — ерунда.
— Какого черта ты ошиваешься здесь?
— Какого черта ТЫ ошиваешься здесь? — переспросил он. — Давай лучше выпьем.
Он сунул руку за книги по юриспруденции, стоящие на полке, и вытащил оттуда кварту виски.
Глоток напитка разогнал остатки тумана в моей голове.
— Как же долго я этого хотел! — сказал я.
— Чего? — спросил он, поднимая бокал. — За встречу!
— Обгадить свои рекламы! — повысил я голос. — Скажи мне, Жук, как тебе тут?
— Как ТЕБЕ тут?
— Прекрати отвечать вопросом на вопрос. Как тебе тут сидится, как работается? Представитель, ха-ха…
— Что? — не понял он.
— Ты прекрасно знаешь, что. Представляешь власть ублюдков и сукиных детей.
— Терпение, мой друг, мы ждем.
— Все это дерьмо, судья. Почему все должно идти именно так, а не иначе?
— Что все?
— Все, все, все!
— С тобой все в порядке?
— Да. Кризис близок. Я не просто пьян, знаешь ли. Все гораздо сложнее. Не надо валить все на алкоголь.
— Вижу, — сказал он. — Гораздо сложнее.
— И конца края такой жизни не видно, Жук.
— Что с тобой случилось?
— Когда?
— С последней встречи.
— Со мной случилось ОНО.
— Что такое ОНО?
— Ты был на войне?
— Я записался добровольцем на следующий день, как Гитлер послал Рундштейна через польскую границу. А ты?
— Понял. Ты помнишь, когда вернулся, то все, казалось, выглядит вселенским сумасшествием? Помнишь, судья?
— Да, помню.
— Так происходит, когда ты зришь в корень. Затем тебя опутывают продвижениями по службе, деньгами и вот этой мантией, что висит в шкафу. Но тогда, в 45-м, недели две или три у тебя было просветление. Ты помнишь? Плесни еще!
— Наливай сам!
Я плеснул. Мы посидели молча. Мое дыхание сбилось.
— Ты уверен, что ты в порядке? — спросил он.
— Никогда не ощущал себя самим собой до этого дня. Хочу отправить две телеграммы. Ты должен помочь.
— Помогу. А кому они?
— У меня две работы. Собираюсь совершенно официально уволиться с обеих. Раз и навсегда.
— А почему не утром?
— Утром голова не будет такой чистой.
Раздался стук в дверь. Он пробурчал что-то, разрешающее одному из шпиков войти. Шпик выглядел теперь немного по-иному — обыкновенный здоровяк-ирландец. В руке у него был мой злосчастный коричневый пакет.
— Может, вы хотите взглянуть, судья Уинстон? — произнес он.
— Что это? — спросил
— Загляните внутрь, сэр.
Я промолчал. Жук взглянул внутрь пакета.
— До меня что-то не доходит, — сказал Жук. — Что это, сержант?
— Мусор, — ответил шпик. — Обыкновенный мусор. Но когда детектив Шерли попробовал забрать у задержанного пакет, тот сшиб с ног детектива.
— Он сшиб полицейского с ног? — спросил судья.
— Да, сэр.
— Тсс! — зашипел я.
Ирландец покосился на меня и продолжил:
— Я подумал, что вам не помешает взглянуть. Задержанный придавал значение содержимому пакета. Вы понимаете, судья? По-моему, это — важная улика.
— Спасибо, сержант! Вы правы, это — важная улика.
Шпик кивнул и вышел.
Судья посмотрел ни меня. В его облике снова появилось что-то судейское.
— Эдди! — сказал он. — Зачем ты таскаешь с собой дерьмо?
— Это противозаконно?
— Прекрати огрызаться. Я просто спросил, зачем тебе мусор.
Я долго думал, как бы получше ответить. Принятое раньше решение быть всегда искренним налагало обязательства: я собрался с мыслями и приготовил правдивый отчет о пакете. Я думал, неужели я снова должен подетально описать появление на сцене коричневого пакета с мусором? Если и объясню что и как, то прояснит ли это обстоятельство что-нибудь вообще? Мое резюме прозвучало следующим образом: «Я, наверно, не смогу объяснить, ваша честь, почему я таскаю с собой пакет».
Повисла пауза. Затем он обнял меня и сказал:
— Далось же тебе это «ваша честь»! Одна поэзия. Слушай, может, тебе отдохнуть. А завтра — утро вечера мудренее — все и решишь. И про две работы, и про все остальное.
Я встал.
— Жук! — объявил я. — Спасибо. Я первый раз в жизни ощущаю себя самим собой. Со мной абсолютно все в порядке. С ума сошел весь остальной мир, а я — здоров. А теперь, обращаюсь как задержанный к судье, — ты арестуешь меня?
Его глаза опечалились. В них мелькнула забота обо мне.
— Нет, — сказал он. — Зачем? Ты свободен.
— А как мне отсюда выбраться?
— Я провожу тебя к черному входу.
Он потянулся в шкаф за мантией.
— Боюсь, что без мантии они просто не впустят меня обратно.
Он рассмеялся. Я тоже. Он посерьезнел и предложил:
— Одну на дорожку?
— Мне хватит, — ответил я. — Я — в норме.
— Ну тогда за старые, добрые времена!
— Вот за старые выпью!
Он разлил виски.
Десять быстро пробежавших месяцев я был членом коммунистической партии США. Когда я приходил в их штаб на 12-й улице с отчетом о работе моей группы (состоящей из партийцев-газетчиков, писавших речи в духе Народного фронта и статьи для партийной прессы), человеком, контактирующим со мной по этим вопросам, был Бенни Уайнштейн. Его кабинет был на девятом этаже. В нем было что-то ущербное для истинного борца; даже тогда это было заметно. Поэтому меня не удивил тот факт, что Бенни так и не поднялся в своей коммунистической карьере выше того места. Для дней Народного Фронта он подходил — все еще были дружелюбны. После войны, когда атмосфера сгустилась и налилась ненавистью, он выпал из роли.