Сделка
Шрифт:
— Восхищайся лучше кем-нибудь другим.
— И снова вы правы. Из-за легко возникающего восхищения у меня было много неприятностей. Я подвержен дружбе. Думаю о людях всегда хорошо. И люди этим пользуются. А вы знаете, что очень долго я думал, что любой, кто улыбнется мне и пожмет руку, — мой друг. Но я перестал быть «легковерным американцем». Так меня называл Чет. Я научил себя быть подозрительным. Это не в моей натуре, но что поделать. Здесь сложности — не начать подозревать слишком рано… в общем, моя точка зрения следующая: в жизни надо разрешить
— Чей ребенок?
— Ее.
— Да, но чей?
— Я не знаю.
— И никогда не спрашивал?
— Если захочет — расскажет.
— Тебе что, даже неинтересно?
— Гвен не любит болтать языком.
— Может, он — твой?
— Вы не поверите, но до сих пор у меня с Гвен не было сексуальных отношений.
— Но ты же ночуешь у нее.
— Иногда ей не хочется быть ночью одной.
— Ты спишь в той же комнате, что и она?
— Иногда. Я сплю на раскладушке. Той, что в углу стоит. А теперь угадаем, как вы об этом узнали?
— Я — медиум.
— И снова шутите.
— Ты не возражаешь, что я задаю такие вопросы?
— Пока нет.
— А как ты умудряешься обходиться без?..
— Обходиться без чего? Вы не поняли меня. А-а, вы это имели в виду! Она — необычный человек. Ни на кого не похожий. Я, в свою очередь, тоже. И нам наши отношения нравятся именно такими.
— Ты хотел рассказать мне про это?
— А вот сейчас вопросов довольно.
— О’кей.
— Я надеюсь, что однажды я останусь с ней навсегда. А что до остального… Пока очень запутанно. Но эта девчонка — для меня.
— Удачи тебе.
— Я не верю в удачу. Я верю в терпение.
— Вижу.
— И в понимание людей. Хотя я и скучен, если сравнить с кем-нибудь. С братом, к примеру. Я не могу много дать. Но одного у меня не отнять. Я решил взять Гвен под защиту. Ей нужен кто-то типа меня. А что до меня самого — я уже был женат, поэтому не тороплюсь. Ей необходимо время на утряску и притирку. И она старается. Вы заметили, как она изменилась?
— Да, что-то есть.
— Это заняло долгое время. Разумеется, и сейчас она иногда становится опасной. Для себя. Я слежу за окнами и ножами. Какое отличие от тех дней, когда я только встретил ее! Отныне моя цель жизни — помочь ей обрести себя.
— Это нелегкая задача.
— Но я верю, что справлюсь. Терпение и труд — все перетрут. Верь — и произойдет чудо. Эта девчонка — настоящий клад, а с первого взгляда не разберешь. Умна как дьявол, впрочем, вы это и так знаете. Буду откровенен. Сначала — вы ее мучили, потом — мой брат Чет. И ни один из вас не сделал ей ничего хорошего. Я пришел к нему как-то. Он кричал на меня… переступая границы приличий… пришлось мне подучить его кулаком…
— Ты его избил?
— Пришлось. Я не хотел, чтобы их отношения продолжались.
— И?..
— И они прекратились.
— Может, Чет и прав, может, она сама…
— Мне плевать, чем она там ему не угодила!
— Чей ребенок?
— Я уже сказал, что не знаю.
— И тебя не?..
— Абсолютно. Он — ваш?
— Я тоже не знаю.
— Он — ее ребенок. Остальное не имеет значения.
— Может, она тоже не знает. — Я рассмеялся.
Он нахмурился.
— Смешно? — сказал он. — Но такие вещи разрывают девчонок ка куски. Пожалуйста, не приходите к ней больше.
Я взглянул на него. Лицо Чарльза выражало решительность.
— Будет очень жаль, если вы к ней придете, — сказал он.
— Обещать не могу.
Он допил свой «Александерс», нахмурился, уставившись на стол.
— О’кей, — наконец произнес он.
— Что о’кей?
— Это значит, чему быть — того не миновать.
Он еще раз изучающе посмотрел на меня, повернулся и позвал официанта.
— Тебе никто не говорил, — сказал я, когда он надел пиджак, — что ты — вылитый Хаггерти, атташе по делам Эйзенхауэра?
— Я похож на Оскара Хаммерштайна. Вы знаете, кто он?
— «Оклахома».
— Правильно. И другие мюзиклы. — Он замолк. — Не думаю, что Гвен полюбила бы такого бессовестного негодяя, каким вы прикидываетесь. Я не слишком прямолинеен?
Подошел официант.
— Еще минуту? — спросил меня Чарльз.
Когда я кивнул, он, вместо того чтобы расплатиться, заказал еще пару.
— Оскар Хаммерштайн — мой идеал.
— Мне как-то не пришло в голову, что ты можешь быть с ним знаком.
— Я был вторым помощником электрика на первой записи «Король и я».
— Хм, вот как! Я и не знал.
— Не надо делать из меня идиота, мистер Арнесс! Я вовсе не дурак. — Он быстро оправился от вспышки гнева, но я заметил, что ему не хотелось выдавать свои эмоции. Когда он заговорил, голос его вновь был мягок. — До встречи с мистером Хаммерштайном я всегда представлял текстовиков песен эдакими перекати-поле с парой мексиканских бобов меж ног. Но во время работы, понаблюдав за ним, я понял, что он и мистер Ричард Роджерс во всех случаях оказывались самыми толковыми и деловыми людьми в театре. И все же они — как Ките и Шелли наших дней! Вы понимаете?
— Не совсем.
— Они написали о любви лучше всех в наше время. Они к тому же хорошие бизнесмены — никто не сумел взять с них больше налога, чем надо. Их зубы остры и крепки. Теперь понятно?
— Уже теплее.
— Опасность с таким парнем, как я, состоит в том, что такой парень, как вы, может с чего-то решить, что ему удастся перехитрить меня.
— Вот теперь яснее некуда!
— Мой мягкий тон и прямота, я честно сказал, что вы мне нравитесь, можно подумать, что… Но это ничего не значит. Вот почему я смотрел в оба глаза на мистера Хаммерштайна. Он ничего не имеет против соседа, он ему — брат, но можно ли представить, чтобы он позволил ему завести шашни с его женой? Можете ли вы себе представить, что было бы с соседом, вздумай он попробовать?