Сделка
Шрифт:
В голосе обращавшихся ко мне появилось новое. Большинство разговоров, даже самых обычных, несет в себе потаенную истеричность, проистекающую из обычной вещи, — жизнь, как ни крути, в силу своей природы, зла. Но журчание голосов вокруг меня производило впечатление именно журчания — так неестественно были они спокойны и просчитано благожелательны. Так родители сюсюкают с детьми. А я, глядя на подобное обхождение, думал, что дети всегда понимают, что именно так родители стараются управлять ими, что они презирают такой
Я тоже ощутил себя малышом. Осторожные руки взрослых окружили меня и не дают упасть. Прохожие стали глядеть на меня неодобрительно. Поэтому мои «ушки» стали «на макушке» — я приготовился к ссорам и ожидал ото всех только неприятностей.
Пришел Майкл и принес послание из штаба. Я, стоя на тротуаре, провожая глазами машину Финнегана, выслушал послание.
— Девчонки ждут тебя, — сказал Майкл.
— Зачем?
— Хотят устроить семейный обед и потолковать.
Я ответил жестом. Неприличным.
— Не надо так, Эдди.
— Почему не надо?
— Да что с тобой?
— И что же это со мной?
— Ты сам не свой.
— Э-э, нет! Я — есть я! Давай лучше пропустим по рюмочке.
Майкл пить не стал, но в бар со мной пошел. Наверно, чтобы посмотреть, не переберу ли я. Я совсем рехнулся, подумав так? Два «Гибсона», выпитые залпом, влили в меня хандру.
На шестом этаже у лифта нас ждали Флоренс и Глория. Раскрывшаяся дверь лифта и явление моей персоны прервало их живую беседу и заставило неестественно улыбнуться. Или мне так показалось?
— Глория предлагает, — сказала Флоренс, — пообедать всем вместе.
Глория подарила мне свою улыбку. Меня начали опекать.
— Здесь недалеко есть чудный итальянский ресторан, — сказала она.
— Эванс любит итальянскую кухню, — сказала Флоренс. — Может, у них найдется и «ласанья», Эв?
— А почему бы нам не пойти в фойе и не поговорить там? — предложил я.
— Твоей маме хороший обед не повредит! — объявила Глория.
Моя мама, стоявшая рядом, выглядела слегка замороченной, но уж никак не недокормленной.
Я стоял как столб. Упрямый, оцепенелый. Иногда так застывают дети. Угрюмо насупившись и уставившись в одну точку, они стоят так, когда у них больше нет возражений на подавляющую мощь доводов родителей.
— Эв, Глория — твой друг, а я — твоя жена и тоже твой друг, поэтому не упрямься! — сказала Флоренс.
— Тебе не мешало бы почистить костюм, — сказала Глория.
— А что со мной?
— Ты шлялся где-то всю ночь, — ответила Глория. — А в отеле тебя не было!
— Глория! — воскликнула Флоренс.
Я отошел к матери и не слышал, о чем они начали спорить. Заметил лишь, что они поглядывали в мою сторону.
— Они хотят устроить семейный обед, — сказал
— Глория — неплохая женщина, — сказала мама. — И Майклу неплохая жена. Детей его воспитывает. Будь с ней поласковей.
Отказать матери я не мог.
— Хорошо! — сказал я, повернувшись к Глории и Флоренс, затем добавил: — Пойду почищусь!
Я прошел до самого холла, пока нашел телефон.
Гвен взяла трубку, будто сидела рядом и ждала моего звонка.
Я рассказал ей об отце.
— …Такое впечатление, что они замышляют окончательно избавиться от него. Он просит вызволить его из госпиталя.
— А куда он хочет?
— Домой.
— Ну так в чем дело?
— Если бы ты видела нашу развалюху, ты бы так не сказала. За ним ведь и уход нужен.
— А почему бы тебе не взять его в Калифорнию?
Я присел. Казалось, телефон разъединили.
— Эдди? — спросила Гвен.
— Да.
— Иди умойся и обедай с ними. У твоей жены наверняка готов план.
— О’кей.
— А если хочешь забрать отца и не знаешь куда, привози ко мне. А там и решишь, что делать дальше.
— О’кей. То есть я хотел сказать, спасибо!
— Позвони мне потом. Расскажешь.
В туалете, кроме меня, находился один парень с лукавством и умом в глазах. Он был похож на запасного жокея, сидящего на открытых местах ипподрома в Эббетс-Филд. Я рассматривал себя в расколотое зеркало над умывальником, а он стоял сбоку и несколько раз насмешливо, будто я — розыгрыш, поглядел на меня. Неожиданно для себя я чуть не врезал ему с пол-оборота. Еле сдержался. Руки мои задрожали, и это не ускользнуло от его внимания.
— Ночка была бурная! — прокомментировал он.
Я рванул воротник рубашки. Две пуговицы звякнули о пол. Он расхохотался. Я плеснул себе холодной воды в лицо — не хватало еще начать драку в сортире госпиталя! Разве мало неприятностей!
— Вы не сын старика из 612-й? — спросил он. — А я — доктор Левин. Смотрю за вашим отцом.
О Боже, подумал я, ведь это паранойя! Ведь я же помню, сколько раз отец упоминал имя доктора Левина. Я вытер руку о свою рубашку и протянул ее ему. Он тоже вытер руки о мою рубашку, и мы пожали руки.
— Ну как он? — спросил я.
— С ним все кончено. Иными словами, с ним все в порядке.
— Не нахожу юмора…
— Это значит, что доктора будут капать вам на мозги, начнут пичкать его наркотиками и в конце концов вручат вам солидный счет. Но болезнь не отступит.
— Что же мне делать?
— Постарайтесь выполнить его желания. Но чуда не произойдет. Вы не хотите занять у меня чистую рубашку?
Его рубашка была узковата, но выглядела поприличней моей. А его бритва была безупречно остра. Пока я приводил себя в порядок, он рассказывал: