Сделка
Шрифт:
— Он награждает вашу матушку нелестными эпитетами. Повторять их не буду, потому что она — славная, милая женщина. Но ваш отец — тоже хороший человек. Просто иногда жизнь заканчивается таким образом. Видите ли, все дурные мысли и подозрения, дремлющие подспудно в нашей голове и ежедневно подавляемые, у него вырвались наружу. Бедняга! Так уж получилось, и теперь ясно, что с этими мыслями он жил всю жизнь. Теперь у него не осталось времени на ложь. И в принципе, сейчас он честен как никогда!
Я закончил с бритьем.
— …Все.
— Иногда этим все и кончается, — ответил доктор Левин загадочно.
— Можно я спрошу кое-что просто так, для себя? Я иду по стопам отца?
— Вы?
Казалось, он удивлен. Левин прищурился.
— Я начинаю замечать, — сказал я, — что люди говорят обо мне, шепчутся, знаете, будто оберегают меня от чего-то или от меня что-то. Я стал очень подозрителен. К примеру, увидев вас, я решил, что вы насмехаетесь надо мной, и чуть было не полез с кулаками. Что вы об этом думаете?
— А кто я такой, чтобы делать выводы? — вопросил Левин. — Кроме того, сказать, что вы абсолютно неправы, нельзя. Все мы кричим о паранойе, но нельзя забывать, что люди еще и строят козни друг другу. Человеческое сознание едва ли терпит все, что выделяется. Тюрьмы и больницы забиты под завязку психами, но некоторые, как знать, может, в чем-то и правы.
— Да…
— Мне кажется, это одна из самых приятных штук в жизни. Как тонка грань…
— Между чем и чем?
— Между фактом и фантазией, здравым смыслом и сумасшествием. Территория между ними так узка!
В «Везувио» мы добрались к трем часам. Глория села, и ее тут же понесло:
— Знаю, что вы все думаете, как я несносна. Но настало время глядеть правде в лицо. А вы почему-то избегаете этого! Поэтому я взяла на себя смелость стать главным возмутителем спокойствия, и не думайте, что мне эта роль нравится больше, чем я вам нравлюсь в ней.
— Я так же озабочен судьбой мамы, как и все вы, — сказал я и взял меню.
— Этих блюд нет, — сказал официант, взяв у меня меню и начав вычеркивать названия.
Флоренс подступила ко мне с другого конца, как всегда стараясь обойти острые углы.
— Вчера, когда я так и не нашла тебя, я позвонила Глории, и она приехала в центр. Мы поужинали в ресторане и сходили в театр.
Глория поняла намек и сбавила обороты.
— Мы смотрели пьесу Артура Миллера, — сказала она и поглядела на Флоренс.
Флоренс продолжила:
— «Случай в Виши». Чудесная пьеса.
— Я так же озабочен судьбой мамы, как и все вы, — повторил я.
Глория подняла голос:
— Я не ищу виноватого, я хочу ответственности.
— Это строчка из пьесы, — сказала Флоренс.
Мистер Миллер стал подозрителен.
— Я не чувствую за собой вины, — высказался я.
— А надо бы! — сказала Глория.
— Подожди, Глория! —
Флоренс — единственный человек в мире, которого Глория побаивается.
Официант вернул меню. Почти все блюда были вычеркнуты.
— Для обеда — поздно, для ужина рано! — сказал он.
— У вас есть соус из моллюсков? — спросила Флоренс.
— Сотня бидонов, — сказал официант.
— Хорошо, — рассмеялась Флоренс. — Не надо только таких романтических преувеличений.
Она повернулась к маме.
— Мама, — сказала она, — вы не хотите спагетти с этим белым соусом?
— Хоть что-нибудь, — сказала мама.
Флоренс и официант продолжили бестолковую тему белого и красного соусов. Но я не слышал их, потому что Глория зашипела мне в ухо:
— Пожалуйста, Эдди, кто-то из вас должен позаботиться о ней сейчас!
— Мы все должны.
— Не все. Ты позволил ему изгаляться над ней как над служанкой!.. Ох! Мне мартини… Понимаю, что тема щекотливая, да и ты набычился. Я не могу… Эй, официант, мартини, пожалуйста! Я надеюсь, мартини-то есть? — Она снова наклонилась к моему уху. — Почему ты даешь ему свободу рук? Последние два года, когда он проклинал ее, орал на нее, бил ее, где ты был? Сидел в своем бассейне?
Заговорила мама:
— Глория, прекрати.
— Хорошо, — сказала Глория.
— Немного помолчи, дорогая, — откликнулся Майкл.
— Еще чего! — взвилась Глория, и ее опять понесло.
Майкл цыкнул на нее.
— Не смей цыкать на меня! Я не эта тсс-тсс из греческих семей! — Она указала на меня. — Я не могу говорить с ним. Как можно говорить, когда на тебя так смотрят? Как вы его вообще выносите?
Флоренс поцеловала меня в щеку.
Все успокоились, заказанные блюда стали появляться на столе. Несколько раз во время обеда Флоренс сказала мне, что мама не прочь съездить в старый дом.
Даже не успев понять, что хочу сказать, я повернулся к матери и спросил ее: «Ты хочешь этого?»
Мама кивнула и перевела взгляд на Флоренс. Лицо моей жены залила краска.
— Дорогой! — сказала она. — Что с тобой? Ты никому не веришь!
Наш старый дом был единственным домом моего детства. Мне было лет пять, когда мы въехали в него. Семейное предание гласило — отец выиграл его (все 18 комнат) в покер. Сомневаюсь. Но две машины, которыми мы владели, были выиграны в карты — это правда. Первую — «Элджин-6», красную машину для семейных путешествий, он приобрел, сыграв против облигации на грузовик. Вторую — «Пиерс-Арроу», лимузин (мама водила, отец сидел сзади), он выиграл после игры длиной в два выходных. «Элджина» уже давно не было. А вот второй, со спущенными шинами, все еще стоял в гараже. В лодочном сарае покоилась, догнивая, лодка. Вернее, ее остатки.