Седьмой свиток
Шрифт:
Они остановились полюбоваться на лицо Таиты, своего противника в игре, и заглянули в его умные и пытливые глаза. Искусство художника было таково, что портрет рассматривал их с не меньшим вниманием, нежели они — его. На губах Таиты играла легкая загадочная улыбка. Фреску покрывал лак, так что она прекрасно сохранилась, будто была написана только вчера. Губы Таиты казались влажными, глаза мягко блестели, как живые.
— У него светлая кожа и голубые глаза! — воскликнула Ройан. — Правда, рыжие волосы наверняка покрашены хной.
— Странно думать, что этот человек едва не убил нас, хотя жил так давно, — тихо сказал Николас.
— В какой
— Смотри, вот он опять, на другой фреске. — Николас указал вдоль аркады на безошибочно узнаваемое лицо евнуха. На этот раз художник изобразил себя коленопреклоненным перед троном фараона и его супруги, присягающим царственной чете. — Он, похоже, вроде Хичкока — любил появляться в собственных творениях.
Они миновали следующую пару ниш, где хранились блюда, кубки и чаши из алебастра и бронзы, обрамленные серебром и золотом, полированные бронзовые зеркала, рулоны драгоценного шелка, льна и шерсти. Ткань давно сгнила, от нее остались только бесформенные темные груды. На стенах, отделяющих эти помещения от прочих, исследователи увидели увековеченную битву с гиксосами, в которой был разбит фараон.
Стрела вождя гиксосов торчала у него из груди. На следующей фреске Таита, исполняющий роль врача, с хирургическими инструментами в руках склонился над фараоном, извлекая окровавленный наконечник из его плоти.
Теперь они подошли к нишам, в которых стояло множество кедровых сундуков. Они были помечены царским знаком Мамоса и расписаны сценами царского туалета: он подводил глаза специальной краской для век, наносил на лицо белую сурьму и алые румяна. На других изображениях его брили брадобреи и одевали пажи.
— Здесь есть сундуки с косметикой, — прошептала Ройан. — А еще с гардеробом фараона. Там должны иметься костюмы на все случаи загробной жизни! Я просто мечтаю изучить их содержимое!
Следующая серия настенных росписей изображала женитьбу фараона на юной девственнице, госпоже Таиты. Лицо царицы Лострис было прописано с великой любовью. Художник наслаждался красотой и усиливал ее, удары кисти будто ласкали обнаженные груди и подчеркивали все достоинства фигуры, придавая им женское совершенство.
— Как сильно Таита любил ее, — проговорила Ройан, и в ее голосе послышалась зависть. — Это видно в каждой проведенной им линии.
Николас слегка улыбнулся и положил руки ей на плечи.
Они подошли к следующей паре ниш, уставленных сотнями сундуков. На крышках красовались миниатюры, изображавшие фараона в блеске украшений. Его пальцы на руках и ногах были унизаны кольцами, грудь покрывали медальоны, руки от запястий до плеч охватывали браслеты. На одном из портретов Мамос носил двойную корону объединенных царств Египта — красный и белый вейцы с головами грифа и змеи во лбу. На втором он был увенчан синей боевой короной, а на третьем — короной-немесом, покрывалом с золотыми и лазуритовыми полосами, прикрывавшими уши.
— Если каждый сундук содержит в себе то, что на нем изображено… — начала Ройан, но умолкла, не в силах продолжать. Возможная близость таких сокровищ даже пугала ее, воображение не могло вместить подобного величия. — Ты помнишь, что Таита написал в свитках? — прошептала она. — «Я не могу представить, чтобы подобное сокровище когда-либо
За сокровищницей находилась следующая ниша с множеством полок по стенам. Полки были уставлены фигурка-ми-ушебти — куклами из зеленого глазированного фарфора или кедра. Целое воинство статуэток, изображавших мужчин и женщин всех возможных профессий. Здесь были жрецы и писцы, судьи и врачи, садовники и земледельцы, булочники и пивовары, служанки и танцовщицы, швеи и прачки, воины и брадобреи, простые рабы. Каждый из них держал в руках орудия своего ремесла. Они должны были сопровождать правителя в загробной жизни, работать там на фараона и следовать за ним, если от него потребуется исполнить какое-либо поручение других богов.
Наконец Николас и Ройан дошли до конца этой волшебной аркады и увидели, что путь им преградило множество высоких ширм, некогда сделанных из прекрасного белого льна. Ныне ткань истлела и ширмы обратились в отдельные узкие ленты и лохмотья, грязные и ветхие, как старая паутина. Звезды и розетки блестящего золота, украшавшие эти занавеси, до сих пор висели в ветхой ткани, сверкая, как рыбки в сети. Сквозь бесплотную завесу шелковых обрывков и золотых звезд виднелась темнеющая арка.
— Должно быть, это вход в саму гробницу, — прошептала Ройан. — Теперь нас отделяет от фараона только тонкая ткань.
Они помедлили на пороге, охваченные странным ужасом перед последним шагом.
Старому солдату Меку Ниммуру приходилось видеть и лечить всевозможные увечья, которые люди получают на поле боя. В его маленькой партизанской армии не было ни врача, ни даже санитара. Поэтому Мек сам лечил своих людей и всегда имел под рукой аптечку с необходимыми лекарствами.
Он приказал отнести Тессэ в хижину возле каменоломни и там, под прикрытием травяных стен, освободил ее от изодранной одежды и занялся ранами. Ниммур промыл и продезинфицировал ожоги и ссадины, наложил повязки на самые серьезные из них. Потом осторожно перевернул Тессэ на живот. После этого Мек отломил стеклянный кончик ампулы с антибиотиком широкого спектра действия, набрав ее содержимое в новый шприц.
Тессэ слегка скривилась от укола иглы, и Ниммур сказал:
— Я не самый лучший доктор.
— Другого мне не надо. О, Мек!.. Я уже думала, что больше никогда тебя не увижу. Я так боялась этого… Сильнее, чем смерти.
Он осторожно одел ее, достав из вещмешка хлопчатобумажную рубашку и солдатские штаны, которые были велики ей на несколько размеров. Мек подвернул Тессэ манжеты на рукавах, и каждое его прикосновение дышало нежностью. Это были руки любовника, а не солдата.
— Я, должно быть, такая уродливая, — прошептала она потрескавшимися черными губами.
— Ты очень красива, — возразил он. — Для меня ты всегда будешь красивой.
Мек нежно погладил ее по щеке, стараясь не потревожить ожогов, покрывавших лицо.
В этот момент они услышали выстрелы. Пока звуки доносились издалека и были слабыми, их принес с севера дождевой ветер.
Мек немедленно поднялся.
— Началось. Ного атакует.
— Это я во всем виновата. Я сказала ему…
— Нет, — перебил он. — Ты ни в чем не виновата. Ты сделала то, к чему тебя принудили. Если бы ты не заговорила, они бы мучили тебя и дальше. А потом все равно напали бы на нас, независимо ни от чего.