Седьмой сын
Шрифт:
То же самое и с костью. Маленький кусочек ее дал слабинку, сгнил. Он ощущал разницу между больным местом и хорошей, здоровой костью, мог определить границы болезни. Но разглядеть, в чем дело, не мог. Не мог помешать рассозданию. А значит, должен был умереть.
В комнате он был не один. Все время рядом с его постелью кто-нибудь сидел. Он открывал глаза и видел маму, папу или какую-нибудь из сестер. Иногда дежурили братья, а это значило, что они оставили ради него своих жен и детей. Отчасти это утешало Элвина, но одновременно он чувствовал себя виноватым. Он уже стал подумывать,
Сегодня у него дежурил Мера. Увидев брата, Элвин поздоровался с ним, но больше разговаривать было не о чем. «Привет, как жизнь?» – «Да нормально, умираю помаленьку, а у тебя как?» Трудновато поддерживать такой разговор. Мера рассказал ему, как они с близнецами попытались вытесать малый жернов. Они выбрали камень помягче, чем тот, с которым работал Элвин, но все равно потратили уйму времени и сил.
– В конце концов мы бросили его, – сказал Мера. – Придется жернову подождать, пока ты встанешь на ноги, поднимешься на гору и сам вырубишь его.
Элвин не ответил, и с тех пор они не обменялись ни словом. Элвин просто лежал, потел и ощущал, как гниение в кости медленно, но верно распространяется. Мера сидел рядом и легонько сжимал его руку.
Вдруг Мера начал что-то насвистывать.
Этот звук поразил Элвина. Он настолько глубоко ушел в себя, что музыка, казалось, доносилась из далекого далека – ему пришлось вернуться назад, чтобы понять, откуда она исходит.
– Мера, – крикнул он, но голос подвел его, обратившись в шепот.
Свист прекратился.
– Прости, – сказал Мера. – Мой свист тебе мешает?
– Нет, – прошептал Элвин.
Мера снова принялся насвистывать. Мелодия была странной, Элвин ее ни разу не слышал – во всяком случае, не помнил ее. По сути дела, это вообще нельзя было назвать мелодией. Она ни разу не повторялась, а длилась и длилась, переливаясь из образа в образ, как будто Мера сочинял ее прямо сейчас. Элвин лежал и слушал, пока музыка не превратилась в карту, уводящую в дикую глушь. И он последовал за ней. Не то чтобы он увидел что-нибудь, как если бы ориентировался по настоящей карте. Он очутился в центре вещей, и стоило ему о чем-нибудь подумать, как он в мгновение ока оказывался там, где бродили его мысли. Он словно взглянул на собственный ум со стороны, обозрел свои прошлые мысли, касающиеся исцеления кости. Но теперь он взирал на них с расстояния – с вершины горы, с опушки леса, оттуда, откуда он мог увидеть нечто большее.
И он кое-что придумал – раньше эта мысль не приходила ему на ум. Когда его нога была сломана, а кожа сорвана, рана была открыта взгляду, но никто не смог помочь ему, кроме него самого. Ему пришлось исцелить ее самому, изнутри. А нынешняя рана, которая уносит его жизнь, не видна никому. Он хоть и видит ее, но ничего сделать не может.
Так, может быть, на этот раз кто-нибудь другой поможет ему. Забудем всякие скрытые силы. Прибегнем к старушке хирургии, к самому заурядному кровавому костоправству.
– Мера, –
– Я здесь, – ответил Мера.
– Я знаю, как исцелить ногу, – сказал он.
Мера наклонился ближе. Элвин не стал открывать глаза, но почувствовал дыхание брата на своей щеке.
– Та гниль у меня на кости, она растет, но пока она не распространилась, – начал объяснять Элвин. – Я ничего сделать не могу, но если кто-нибудь вырежет этот кусочек из моей кости и вытащит его из ноги, думаю, остальное я как-нибудь залечу.
– Вырежет?
– Папина пила… Которой он пилит кости, которые нельзя перерубить при рубке мяса. По-моему, она сойдет.
– Но отсюда до ближайшего хирурга миль триста, не меньше.
– Тогда придется кому-нибудь из вас исполнить его роль. И побыстрее, иначе я мертвец.
Дыхание Меры участилось.
– Ты уверен, что это спасет тебе жизнь?
– Ничего лучшего я придумать не смог.
– Но ногу тебе покромсают изрядно, – предупредил Мера.
– Мертвому мне будет не до покалеченной ноги. Уж лучше ходить с изрезанной ногой, но живым.
– Пойду отыщу папу.
Мера с грохотом отодвинул стул и, бухая башмаками, выбежал из комнаты.
Армор привел Троуэра прямиком к крыльцу дома Миллеров и постучал в дверь. Дочкиного мужа они просто так не выставят. Впрочем, беспокойство Троуэра оказалось напрасным. Дверь открыла тетушка Вера, а не ее язычник-муж.
– О, преподобный Троуэр, – воскликнула она. – Как это мило с вашей стороны, что вы решили заглянуть к нам на огонек.
Напускная радушность оказалась заурядной ложью, ибо встревоженное, измученное лицо женщины выдавало правду. В этом доме успели позабыть про сон и покой.
– Это я привел его с собой, мать Вера, – сказал Армор. – Он пришел, потому что я попросил.
– Пастор нашей церкви всегда приветствуется в моем доме, каковы бы ни были причины его прихода, – ответила Вера.
Хлопоча вокруг, она ввела гостей в большую комнату. У очага на стульчиках ткали салфетки несколько девушек; заслышав шаги, они подняли головы. Малыш Кэлли прилежно рисовал углем буквы на чистой доске.
– Рад, что ты упражняешься в чистописании, – похвалил его Троуэр.
Кэлли ничего не ответил, лишь угрюмо посмотрел на священника. В глазах его таилась враждебность. Очевидно, мальчик не хотел, чтобы учитель проверял его работу здесь, в родном доме, который малыш считал неприступной крепостью.
– У тебя прекрасно получается, – заметил Троуэр, решив подбодрить мальчика.
Кэлли опять ничего не сказал. Он вернулся к своей доске и продолжил выписывать слова.
Армор перешел прямо к делу:
– Мама Вера, мы пришли сюда из-за Элвина. Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к колдовству, но никогда прежде я слова не сказал против того, чем вы занимаетесь у себя в доме. Я всегда считал, что это ваше дело, не мое. Но сейчас за те злые дела, что вы практикуете здесь, расплачивается невинный младенец. Он заколдовал свою ногу, и в ней поселился дьявол, который теперь убивает его. Я привел преподобного Троуэра, чтобы он изгнал порождение ада.