Секстет
Шрифт:
– О том о сем? – саркастически повторил Роуленд, когда этот словесный поток несколько иссяк. – Между прочим, ее зовут Линдсей.
– Линдсей! Прекрасная Линдсей! С волшебным голосом. – Судя по интонациям Колина, он начал трезветь. – Я мог бы слушать этот голос всю ночь напролет. Ей тоже понравился мой голос. Она сама сказала. Она сказала, что я очень веселый. Я ее развеселил. – Он допил наконец виски.
– Счастлив это слышать. – Роуленд поднялся. – А она не просила мне что-нибудь передать в промежутках между обменом комплиментами?
– Не могу никак вспомнить.
– Попытайся. Она не могла позвонить
– Она передавала привет. Да, точно – привет.
– Нет, не то. Что ей было нужно?
Колина снова развезло. На его лице появилась ангельская улыбка.
– Мы поняли друг друга, – объявил он.
– Сомневаюсь.
– Нет, поняли. Мы пришли к взаимопониманию. Я вспомнил! Вспомнил! – Колин вскочил, потом снова рухнул на диван. – Она сказала, что это дружеский звонок. Она хотела узнать, когда ты собираешься вернуться. Вы с ней друзья. Дружественные друзья. Вот что она сказала. А потом…
– Что потом?
– Потом я сделал ей предложение.
– Понятно. – Роуленд окинул Колина внимательным долгим взглядом. – Ну и как? Она согласилась?
– Кажется, да.
– Что ж, прими мои поздравления, – бесстрастно проговорил Роуленд. – Я пошел спать.
5
В ту же субботу в десять утра сын Линдсей Том находился в комнате, служившей ему одновременно спальной и гостиной дома в северном Оксфорде. Сверху и снизу из квартир других выпускников доносилась музыка: Моцарт слева и джаз справа. Том лежал, вытянувшись во весь рост, на диване. На груди он держал третью за утро миску кукурузных хлопьев, на этот раз с водой, потому что вчера Том и его подружка Катя позабыли купить молока. Он съел на пробу одну ложку и решил, что на худой конец сойдет и это. Том перевернул страницу толстой книги, в которой подробно разбирались экономические последствия Версальского договора для Германии.
В другом углу комнаты Катя, которая официально жила в своем колледже, но проводила там очень мало времени, двумя пальцами стучала по клавиатуре компьютера. Время от времени она прекращала печатать и нетерпеливо отводила упавшие на лицо рыжие пряди, потом поправляла большие очки и всматривалась в экран. Перед ней стояла трудная задача – сегодня вечером она должна была представить эссе своей наставнице, доктору Старк, которую все страшно боялись. Пожалуй, работа могла бы быть закончена к сроку, если бы они с Томом не решили вчера устроить ретроспективный просмотр фильмов о вампирах, что в канун Дня Всех Святых, несомненно, было более актуальным, чем Катино эссе или проблемы инфляции в Германии в тридцатых годах. Потом пришлось перекусить, потом появилась Крессида-с-верхнего-этажа с бутылкой красного вина и алжирской травкой, потом надо было поспать – во всяком случае, лечь в постель, потом… Том с удовольствием перебрал в уме все, что происходило потом. В результате получилось два часа настоящего сна. Или полтора? Он отставил кукурузные хлопья и закрыл глаза, книга соскользнула на пол. Десять часов. В Оксфорде столько церквей, и все они бьют вразнобой. Бой, возвещающий окончание часа, может продолжаться минут пять, и Том, любивший Оксфорд, любил его и за то, что время там чуть-чуть растягивалось.
Катины пальцы мягко стучали по клавишам. Катя отличалась твердостью во взглядах и все делала с неиссякаемой
Внезапно Том вскочил с дивана, словно его ударило током, и диким взглядом оглядел комнату. Теперь он видел, что больше всего она похожа на свинарник. И как он не видел этого раньше? Кровать, стоявшая в нише, не была застелена, на полу валялись футболки, носки и трусики, на столе громоздились грязные тарелки и стаканы, пепельница была полна окурков. Том потянул носом – не пахнет ли травкой? Он бросился к окну и настежь распахнул створки.
– Боже мой, Боже мой, – бормотал он в панике, – сегодня же суббота! Ужас!
– Ну и что? – спросила Катя, не поднимая головы. Ее пальцы еще быстрее забегали по клавиатуре.
– Мама приезжает. Она будет здесь с минуты на минуту. Меньше чем через полчаса.
Катя взглянула на часы.
– Она опоздает. Она всегда опаздывает. Здесь одностороннее движение, и она заблудится. Ты же знаешь, как она ездит.
– Черт, черт, черт! – Том метался по комнате, подбирая носки и трусы и запихивая их под подушку. – А что, если она не опоздает?
– Спокойней. Эти трусики мне нужны. Что ты дергаешься?
– Накрой кровать. Брось мне брюки. Мне нужны-то две минуты, я уже почти закончила.
Том застонал. Он опустошил пепельницу, убрал в буфет грязную посуду. Потом он запер дверь, кинул Кате ее брюки, расправил одеяло, взбил подушки и остался стоять посередине комнаты, потирая ушибленную второпях ногу и оглядываясь вокруг с затравленным выражением.
– Что еще? Что еще? Должно быть что-то еще. У мамы не глаза, а рентгеновский аппарат, от нее ничего не скроешь. А пыль? Здесь кругом пыль. И откуда только она берется?
– Линдсей уже видела эту пыль и ничего не сказала. Не понимаю, почему ты так дергаешься. По-моему, Линдсей ко всему этому совершенно равнодушна.
– Моя мама? Равнодушна? Она помешана на ванных и кухнях. – Да? Так покажи ей кухню. Здесь ведь есть кухня?
– Кухню? Ты с ума сошла! Она умрет, если увидит эту кухню. Там на подоконнике до сих пор стоит блюдо со спагетти, которое ребята принесли месяца три назад.
– Я думаю, она отнесется к этому с пониманием. Будь любезен, заткнись на минутку. Мне осталось совсем немного. Кстати, Том, я тебя люблю. Лучше я скажу это, пока не появилась твоя мама.
– Я тоже тебя люблю, Катя.
– Ну вот и чудно! А теперь, Том, пожалуйста, причешись.
Том причесал волосы, которые теперь были гораздо длиннее, чем когда мать видела его в последний раз. Он ощупал подбородок, решил побриться, потом раздумал, нашел чистую рубашку и снова заметался по комнате. Пока он метался, Катя все привела в порядок, умудрившись проделать это, как показалось Тому, всего за полминуты. Пыль исчезла, бумаги лежали ровными стопками, а книги не менее ровными рядами стояли на полках. Взрыв женской активности мгновенно устранил хаос и грязь.