Сэляви

Долина Вероника

Госпожнадзор

* * *

Говорила мне тетя, моя беспокойная тетя — А глаза ее были уже далеки-далеки — «Что посеяли — то, говорю тебе я, и пожнете!» Ну пожнете, пожнете — все мелочи, все пустяки. Ой, тетя, худо мне, тетя, худо мне, тетя, Худо мне, тетя, от этих новостей. Ой, тетя, трудно мне, тетя, трудно мне, тетя, Трудно мне, тетя, и страшно за детей. Говорила мне тетя, моя беспокойная тетя, Поправляя нетвердой рукою фамильную седину: «Что посеяли — то, говорю тебе я, и пожжете! Я с других берегов на дымы эти ваши взгляну». Ой, тетя, худо мне, тетя, худо мне, тетя Худо мне, тетя, от этих новостей. Ой,

тетя, трудно мне, тетя, трудно мне, тетя, Трудно мне, тетя, и страшно за детей. Говорила мне тетя, моя беспокойная тетя, Убирая серебряный дедушкин портсигар: «И земли не осталось, а всходов откуда-то ждете! Не туман над Москвою, а сизый плывет перегар». Ой, тетя, худо мне, тетя, худо мне, тетя, Худо мне, тетя, от этих новостей. Ой, тетя, трудно мне, тетя, трудно мне, тетя, Трудно мне, тетя, и страшно за детей.

* * *

Помню, как-то ездили в Конаково. Странно как-то ездили, бестолково. Я не то чтобы была лишним грузом — Но не так с гитарой шла, сколько с пузом. Помню, вьюга хлопьями в нас кидала. Публика нам хлопала, поджидала. Пели мы отчаянно, как туристы — Юмористы-чайники, гитаристы… Не для обобщения эта форма. Больше приключения, чем прокорма, В именах и отчествах сельских клубов, В маленьких сообществах книголюбов. Вьюги конаковские, буги-вуги… Чудаки московские, мои други. Никого подавно так не любила, Самого заглавного — не забыла. Помню, как-то ездили в Конаково. Странно как-то ездили, бестолково. Я на пальцы стылые слабо дую. Господи, прости меня — молодую.

* * *

Почему-то в Саратове, там, и больше — нигде, там мы были сиротами и в беде, как в воде, Мы тонули, не плавали, удалялся причал, хоть дурацкими флагами нас Саратов встречал. И над нами, над грешными, над обрывками строк был негромкий, надтреснутый от тоски тенорок, Было аквамариново и, у зелья в гостях, о любви говорили мы: на крови, на костях. Нам грустить не положено никогда, ни о ком, но нежданно-непрошенно над моим «Табаком» как-то тихонько, страшненько он поник вообще и заплакал «Наташенька!» у меня на плече. …Все года отлучения моей бедной душе и минута прощения перед казнью уже. Эта дрожь подколенная, без пощады слова. И сияла вселенная, и стояла Москва.

* * *

Ах, эти мелкие ромашечки в саду. Такие были в том, чернобыльском году… От первых дачных УВИ на стороне — до неудачных приключений на луне. При чем луна? Она вообще не на виду, но есть страна, где с сердцем точно не в ладу, довольно скоро, но не в тот проклятый год, я неуклюже поползу, как луноход. При чем страна? никто ни в чем не виноват, когда везде — полуразлад, полураспад. И расщепляется невидимо строка, и облучает жизнь мою наверняка. Такие мелкие ромашечки цвели, когда со станции вдвоем на ощупь шли, а бог распада, сидя в божеском саду, ронял цветочки в том чернобыльском году. И снова мелкие ромашки по земле. И налегке иду и не навеселе… Пока глаза глядят, покуда голос есть — и на календаре не восемьдесят шесть.

* * *

И вот уже вхожу в такую реку, что самый дальний берег омывает, где человек прощает человеку любую боль, которая бывает. Пускай река всему меня научит, пока плыву по этой самой глади, где человека человек не мучит, не может мучить, человека ради. Хотя б коснуться берега такого, который мог покуда только сниться, где человек не мучает другого, а только сам трепещет и казнится. И ни

челна, ни утлого ковчега, волна речная берег предвещает, где человек прощает человека, где человека человек прощает.

Я с братом Сашей в Японии, 1991 г. (Брат живет и работает в Токио.)

Мы с папой и моим дядей Володей Шисселем, Денвер, Колорадо, 2000 г.

В Бостоне: М. Володин, Л. Коржавина, я и Наум Коржавин.

Париж: Ада и Дэви Тушинские, я и Маша Пукшанская.

Мы с Диной Рубиной.

С Женей Клячкиным, который празднует свои 60 лет в Москве.

Это и есть моя «беспокойная тетя» Светлана, сестра моей мамы.

* * *

Молчи, скрывайся и таи…

Ф. Тютчев Чертополохом поросли, Скажу тебе на ухо. Чертополохом поросли — Сам черт теперь не брат. «Не верь, не бойся, не проси» — Так вот же вся наука! Не верь, не бойся, не проси — Все будет в аккурат. Родимый край не так уж плох — То облако, то тучка. Сплошная ширь, куда ни глянь, Простор, куда ни кинь… Полынь, полынь, чертополох, Российская колючка. Полынь, полынь, чертополох, Чертополох, полынь. Какая мразь ни мороси, Какой дурак ни пялься — Чертополохом поросли До самых царских врат. Не верь, не бойся, не проси, Не уступай ни пальца. Не верь, не бойся, не проси — Все будет в аккурат. Вот-вот махну «прости-прости», Печально и потешно. В конце тоннеля будет свет, А за спиной порог… Вот так и выжили почти. По Тютчеву почти что. Не верь, не бойся, не проси. Полынь, чертополох.

* * *

Добрая большая улыбка. Ты одна такая на свете. Смилуйся, государыня рыбка! Мы твои безыскусные дети. Мы тебе поверили крепко. Ты одна, родная, на свете. Смилуйся, государыня репка! Мы твои безысходные дети. …Вот она, огромная репа, Или — колоссальная рыба. Шумно дышит, смотрит свирепо… Все равно — спасибо, спасибо! Может, ты безгласная рыба. Может, ты — безглазая глыба. Мы — твои последние дети. И за все — спасибо, спасибо!

* * *

Александр Семенович Кушнер, Я знаю, меня осуждает За то, что я на одном выступленьи Сказала, всю грусть не тая — Де, мол, многим стихам на свете Музыки не хватает! И потому они — недопесни. Недопесни — сказала я. Александр Семенович Кушнер С моими друзьями дружит. Он надписывает им книги «Дорогому поэту эн». А меня он не замечает! А со мной он дружить не хочет, Да, по-моему, он и не видит, И не слышит меня совсем. И стоит он на невском бреге — Недоступный такой, прекрасный, И посматривает сурово Сверху вниз на мою Москву. И не видит он в синем мраке, Как через Клин, через Бологое, Как по морю — по окияну, Я барахтаюсь, но плыву. Доплыву, обсушусь, согреюсь. Теплый пар от меня повалит. Влажным облаком над заливом Моя песенка полетит. Александр Сергеевич Пушкин, Может быть, меня и похвалит. А Александр Семенович Кушнер, Может быть, меня и простит…

* * *

О, Госпожнадзор! О, Воздухоочистка! Вот и лето. Время без пальто. Многие ушли… Да вот Хочинский. Наш простой советский Бельмондо. О, Госпожнадзор! Нет места, где бы наши не прорвались голоса. Господа торопятся на небо, госпожи проплакали глаза. Спросит божество: а кто таковский? Что за дрожь в руках? В глазах ленца? Встретьте там его по-царски, по-московски. Это мы к Булату шлем гонца. Он еще под занавес эпохи, Что не спето, все ему споет. А дела у нас не так уж плохи. А любви опять недостает. О, Госпожнадзор! О, Воздухоочистка! Вот и лето. Время без пальто. Многие ушли… Да вот Хочинский. Наш простой советский Бельмондо.