Сэляви

Долина Вероника

* * *

Вдвоем, вдвоем, вдвоем. Нежны до устрашенья… Давай меня убьем Для простоты решенья. Я в землю бы вошла, Как ножик входит в масло. Была, была, была, Была — да и погасла. Проблемы устрани Житья недорогого — Давай убьем меня И — никого другого. Программа дешева — Душе мешает тело. Жила, жила, жила, Жила — и улетела. Усталой головы Особая пружинка. По улицам Москвы Кружи, моя машинка. До дна, до дна, до дна Влюби-влюби-влюбиться. Одна,

одна, одна… У би-уби-убиться!

* * *

Пропади ты пропадом — Говорю я шепотом В трубку телефонную, Дочерна сожженную Силой того выдоха, Где искало выхода Сердце мое бывшее, Без меня остывшее. Пропади ты начисто. Пропади ты намертво. Все, что было начерно — Напишу я набело. Провались же с грохотом Здания стоящего. Пропади из прошлого И из настоящего.

* * *

Дожила до постыдной сивости С идиотской мечтой о красивости, И при виде блондинки на длинных ногах Всею печенью чувствую — ах! Из меня ж не получится лапочка. Не сгорай, моя свечечка, лампочка… Где обнимутся двое — там третий молчи, Тех двоих — не учи. Никакого такого опыта, Кроме разве ночного шепота. Я подкрашусь снаружи, Настроюсь внутри. И никто мне не даст Тридцать три.

* * *

Мой Горацио, как ты горазд Слушать пенье под звуки кифары. Я уехала в свой Невииград. Потушите, пожалуйста, фары. Потушите, пожалуйста, свет, Отраженный водой многократно. Где была — там меня больше нет, И едва ли я буду обратно. Мой Горацио, ты ли не рад? Ничего не успело случиться. Я уехала в свой Невинград. Облученный обязан лучиться, А не мучиться день ото дня Под чужими прямыми лучами, Принужденно и жадно звеня Сохраненными втайне ключами… Мой Горацио, видишь ли, брат, Всяк спешит совершить свое чудо. Далеко-далеко Невинград. Ни один не вернется оттуда. Невинград, Невинград, Невинград — Повторяю, — хоть это-то можно… И заплакала, как эмигрант, Над которым смеется таможня.

* * *

От пепла до меда, от меда до пепла. Любовь происходит из этого спектра. Кружится над миром янтарной пчелой. Кружится пчелой, да ложится золой. Скажи, мой любимый, ты мед или пепел? Чтоб я не вязала немыслимых петель, Чтоб я не писала таких вензелей, А ты бы глядел на меня веселей! От меда до пепла, от пепла до меда! Себя превозмочь не умеет природа. И жар не остудит, и дрожь не уймет. Лишь пепел пригубит — и чудится мед. Откуда бы взяться подобной напасти? — Люблю от медовой до пепельной масти. Не благодеянье, не явное зло. От меда — сиянье, от пепла — тепло.

* * *

Ты то мерещишься, то чудишься! Хотя я чуда не ищу. Когда-то ты совсем забудешься! Тогда-то я тебя прощу. Тебя, такого звонко-медного, Над теплой ямкой у плеча… И лихорадящего, бледного, Растаявшего, как свеча. Нет, все не так теперь рисуется, Не надо ближнего

стращать! Что выпадет, что подтасуется — И станет некого прощать. Но ты мерещишься, ты чудишься, Полуразмытый, видный чуть… Когда-нибудь и ты забудешься! Когда-нибудь, когда-нибудь.

* * *

Погляжу себе в глаза, Раз не поглядеть нельзя. Только что я вижу в дымке? Там, на снимке — разве я? Из какого полусна, В полумраке у окна, Там стоит, вполоборота, И душа ее темна? Из-за дальних ли границ, Из-за давних ли страниц, Но серебряная нитка Пробегает меж ключиц… Погляди же на меня. Среди света, среди дня Погляди без снисхожденья, Не беля и не черня. Это я, мой голубок. Я гляжу не вниз, не вбок. Я такой бываю редко. Но бываю, видит Бог.

* * *

Так уж лучше бы зеркало треснуло — То, настенное, в мутной пыли. Из мирка, захудалого, пресного — В номера интересной любви. Поспеши, поспеши, легкокрылая! Вот и лампы уже зажжены. Легкокрылая бабочка милая — Без любви, без судьбы, без вины… Не любил он — и номер гостиничный Пробирает нездешняя дрожь. — Не любил он! На площади рыночной Отступился за ломаный грош. Погоди, погода, бесприданница! Ты любила всего одного. Тот, кто знает любовь без предательства, — Тот не знает почти ничего. Человек с человеком не сходится, Хоть в одной колыбели лежат. Не любил он — и сердце колотится. Не любил он — и губы дрожат. На пути ли в Москву ли из Нижнего, По дороге ли на Кострому… Легковерная, нелепая, книжная — Не достанешься ты никому.

* * *

И, пытаясь в себе заглушить Нарастающий гул камнепада, Говорю себе: надобно жить. На краю этой трещины — надо. Эти злые, кривые края Прорывают, ты видишь, бумагу. Эта трещина, милый, моя. И не двигайся, дальше ни шагу. И, по гладкому камню скребя И срываясь с него беспощадно, Умоляю себя и тебя: Это трещина, трещина, ладно? Без обиды тебе говорю, Накопив непосильную кротость: Отойди же, не стой на краю. Эта трещина, может быть, пропасть. Из твоей оскудевшей любви, Из улыбки тяжелой, нервозной Вижу трещину в самой крови — Незапекшейся, черной, венозной. И, пытаясь в себе заглушить Нарастающий гул камнепада, Говорю себе: надобно жить. На краю этой трещины — надо.

* * *

Он — вещать, она — верещать, достигать его глухоты. А душа — прощать, и еще — прощать, с небольшой своей высоты. Он — воплощать, она — вымещать, как-то все у них неспроста. А душа — прощать, и опять — прощать, со своего поста. Он — сокрушать, она — водружать, все чуднее их забытье. А душа — прощать, прощать и прощать, да они не слышат ее. Да они не видят ее. Да они не помнят ее.