Сэляви

Долина Вероника

* * *

He отвертимся — хоть увернемся От алмазных ее когтей… А следы твоего гувернерства — На повадках моих детей. Я окошко тебе открыла — На вот, руку мою возьми. Просыпайся скорее, милый! Поиграй с моими детьми. Почитаешь им Вальтер Скотта, Полистаешь для них Дюма. У тебя впереди суббота, У меня впереди зима. Но в тягучем густом романе Все замешено на крови. Расскажи ты им о Тристане, Расскажи ты им о любви. А ты дышишь тепло и сладко, Руку выбросив чуть левей, И мужская

трепещет складка Между детских твоих бровей… Не бывает любви бескрылой, Не случается меж людьми. Просыпайся скорее, милый! Поиграй с моими детьми.

* * *

Расскажи мне, милый, где болит, расскажи, не уводи глаза. Видишь — на цепочке сердолик, каменная в жизни полоса. Отстранись немного, отступи, на меня как прежде погляди, сердце тихо дремлет на цепи, камень мерно дышит на груди. Видишь, в камне приглушенный свет, темный пламень изнутри горит? Это твоего паденья след, ты же падал как метеорит. Но ведь ты не скажешь где болит, отведешь невесело глаза. Я качну легонько сердолик, каменная в жизни полоса. Я качну легонько сердолик, каменная в жизни полоса.

* * *

Дети мои спят у края, у берега, Где йод, и смола, и музыка, и прачечная. Ну, пусть! Пусть будет, как это у Бергмана, — Жизнь то мерцает, то начисто прячется. И это, и это преддверие праздника — Там ель проступает, а может, Мерещится… И папа — он праведник, праведник, праведник. И мама — она грешница, грешница, грешница. Дети мои очнутся, очухаются, И в утробу запросятся, и займутся там играми. И жизнь там увидят черную, чудную, Это зимнее небо с ярчайшими искрами… И снова, и снова преддверие праздника. Звезда за звездой между веток навешивается. И папа — он праведник, праведник, праведник. И мама — она не такая уж грешница…

* * *

Розовый палисандр, Бархатная розетка. Фанни и Александр — Бабка моя и дедка. Время обнажено, Варево так клубится, Что не исключено: Сможешь, сможешь влюбиться. Снег идет к небесам. Ель озябла в охапке. Фанни и Александр — Дедки мои и бабки. Вертят веретено Голубь и голубица. Будет, будет дано — Сможешь, сможешь влюбиться. Буквицы в пол-лица, Строчные, прописные. Фанни и Александр — Это мои родные. Ну и еще одно, Звездчатая крупица… За тебя решено: Можешь, можешь влюбиться…

* * *

Вот минувшее делает знак и, как негородская пичуга, Так и щелкает, так и звенит мне над ухом среди тишины. Сердце бедное бьется — тик-так, тик-так, — ему снится Пицунда. Сердцу снится Пицунда накануне войны. Сердце бьется — за что ж извиняться? У, папы в спидоле помехи. Это знанье с изнанки — еще не изгнанье, заметь! И какие-то чехи, и какие-то танки. Полдень — это двенадцать. Можно многого не уметь. Но нечестно высовываться. Просто-таки незаконно. Слава Пьецух — редактор в «Дружбе народов», все сдвиги видны! Снова снится Пицунда, похожая на Макондо. Снова снится Пицунда накануне войны. Сердце бьется, оно одиноко — а что ты хотела? На проспекте Маркеса нет выхода в этом году. И мужчина и женщина — два беззащитные тела Улетели в Пицунду, чтоб выйти в Охотном ряду…

Дважды

была я на Пицунде: в августе 68-го и в августе 92-го.

* * *

На верхней полочке уже Не хочется тесниться. Но сколько говорят душе, Любовь, твои ресницы… Когда разучишь мой язык, Ты, ласковый отличник, Забудешь то, к чему привык, И станешь сам — язычник, Тогда смогу вздремнуть часок И вспомню про хворобу. Вот только выну волосок, Опять прилипший к нёбу.

* * *

Ты меня попрекаешь везучестью… Иногда мне ужасно везет! Вот и сделался чуть ли не участью Небольшой путевой эпизод. То рассеянно смотришь, то пристально И сидим, к голове голова… Наклонись ко мне — вот и истина. Остальное — чужие слова. Мои дни не похожи на праздники. Мои ночи свирепо-скупы. И пускай уж чужая напраслина Не найдет между нами тропы. Эти встречи от случая к случаю, Разлитые по телу лучи… Ради Бога, скажи, что я — лучшая. Ради Бога, скажи, не молчи. Таковы церемонии чайные, Не в Японии, так на Руси. Положение чрезвычайное. Если можешь — то просто спаси. Вот гитара на гвоздик повешена. Не туда, а сюда посмотри. Поцелуй меня — буду утешена Года на два. А то и на три.

* * *

Ну, люблю я смазливых блондинов! Что ты будешь делать со мною? И любви этой гордое знамя Так и реет над жизнью моей. Но блондины об этом не знают. Да откуда бы им догадаться? И я вынуждена объясняться, Приручая их по одному. А блондины любят блондинок, В крайнем случае — светлых шатенок. Получают мучное на завтрак И молочное — на обед. Так живут, постепенно вянут, Угасают мои любимцы, Даже соли на вкус не зная, Даже перца не разобрав. А такие как я — стремятся Протянуть им всегда руку дружбы, Приготовить мясное блюдо И зажечь интимное бра. Но блондины об этом не знают… Да откуда им догадаться? И я вынуждена объясняться, Приручая их по одному!

* * *

Ты просишь с тобой посекретничать? Приходишь средь ясного дня? Учти, я не буду кокетничать, Когда ты обнимешь меня. Ты думаешь, видно, — раз женщина, То женщину можно понять! А женщину нужно разжечь еще, Разжечь — и тихонько обнять. Имеют значенье условности, Но знак подают небеса. Ты видишь — твердят о готовности Мои голубые глаза. Мои золотистые, карие… Зеленых угодно ль душе? Вот тренькаю тут на гитаре я, А можно обняться уже…

* * *

О тебе ни строка не пропета пока. Не пропета еще, не пропета, Оттого что примерзла моя рука Там, у невского парапета. Я с тебя одного не спросила пока. С прочих, знаешь, как строго спрошу-то… Оттого что запуталась страшно рука Между стропами парашюта. И одною примерзшей своею рукой И другою, прикрученной туго, Я держу тебя крепко, мой дорогой, Как и надо держать друг друга.