Сэляви

Долина Вероника

* * *

Не боюсь ни беды, ни покоя, Ни тоскливого зимнего дня, Но меня посетило такое, Что всерьез испугало меня. Я проснулась от этого крика, Но покойно дышала семья. — Вероника, — кричат, — Вероника! Я последняя песня твоя. — Что ты хочешь? — я тихо сказала. — Видишь, муж мой уснул и дитя. Я сама на работе устала. Кто ты есть, говори не шутя. Но ни блика, ни светлого лика. И вокруг — темноты полынья. — Вероника, — зовут, — Вероника! Я последняя песня твоя. — Что ж ты кружишь ночною совою? Разве ты надо мною судья? Я осталась самою собою, Слышишь, глупая песня моя? Я

немного сутулюсь от груза, Но о жизни иной не скорблю. О моя одичавшая муза, Я любила тебя и люблю! Но ничто не возникло из мрака. И за светом пошла я к окну, А во тьме заворчала собака — Я мешала собачьему сну. И в меня совершенство проникло И погладило тихо плечо, — Вероника, — шепча, — Вероника! Я побуду с тобою еще…

* * *

Отпусти меня, пожалуйста, на море. Отпусти меня, хотя бы раз в году. Я там камушков зелененьких намою Или ракушек целехоньких найду… Что-то камушков морских у нас негусто, На Тверской среди зимы их не найти. А отпустишь — я и песенок негрустных Постараюсь со дна моря принести. Отпусти меня, пожалуйста, на море! В январе пообещай мне наперед. А иначе кто же камушков намоет Или песенок негромких подберет? Извини мои оборванные строки, Я поранилась сама не знаю где. А поэты — это же единороги, Иногда они спускаются к воде. Трудно зверю посреди страны запретов. Кроме Крыма, больше моря не найти. Только море еще любит нас, поэтов. А поэтов вообще-то нет почти. Нет, достаточно румяных, шустрых, шумных, Где-то там косая сажень, бровь дугой. Но нет моих печальных полоумных, Тех, что камушки катают за щекой.

* * *

И не всегда ж я буду молодой — С горящим взором, с поступью победной… Помнишь себя хорошенькой, но бедной — Запомнишься незрелой и седой. А небо нависает высотой. Головка вороная, точно птичья, Помнишь себя исполненной величья — Запомнишься бездумной и пустой. Мерцание увидишь вдалеке. Утоптана дорога и открыта. Помнишь себя с лампадою в руке — Запомнишься стоящей у корыта. Без отдыха, без роздыха душе, Взойдешь на старой ветке новой почкой. Помнишь себя в раю и в шалаше — Запомнишься единственною строчкой.

* * *

Не гаси меня, свечу! Я еще гореть хочу. Я жива еще покуда. Не гаси меня, свечу. Не протягивай ладонь, Мой дружок прекрасный. Я пока храню огонь — Маленький, но ясный. А без света нет ночи. Без ночи нет света. Без поэта нет свечи, Без свечи — поэта. Для бродячих моряков — Маяков есть пламя. Я — горящих мотыльков Маленькое знамя. Оттого-то и хочу Я дожить до свету. Не гаси меня, свечу! Я свечу поэту.

* * *

Поэт — у древа времени отросток. Несчастный, но заносчивый подросток. Обиженный, но гордый старичок. Коры кусок, и ветка, и сучок. Поэт — у древа времени садовник. Босой, как нищий, важный, как сановник, Носящий на груди свою беду, Просящий: «Подожди!» свою звезду… Поэт — у древа времени воитель. Чужой и тощей почвы освоите ль. Поэту поклонялись племена, Поэту покорялись времена. Стоит к стволу спиною, отчужденный. Уже приговоренный, осужденный. Сейчас его повесят на суку. Вот так оно и было на веку! Поэт — у древа времени отросток. Несчастный, но заносчивый подросток. Обиженный, но гордый старичок. Кора. Листва. Садовник… Дурачок!

* * *

H.

Матвеевой

Эта маленькая женщина поет. Эта маленькая женщина поэт! Ни очнуться, ни проснуться не дает Ей кораблика далекий силуэт. И не птичка, и не рыбка — Под косынкою висок. Неверна твоя улыбка, Ненадежен голосок. Кто велел тебе с шарманкою бродить, А продать ее за звонкую за медь? Кто велел тебе сто песенок родить, А ни дочки, ни сыночка не иметь? Ни шарманка, ни волынка, Откровенно говоря… Пусть тебе морская свинка Все расскажет про моря! Ты и с пристани ушла-то на часок, А тебя закрыли дома на засов. И устала ты за штопкою носок, И ссутулилась над стопкой парусов. Ни морячка, ни рыбачка, А со лба стираешь соль. Ты чудачка, ты гордячка! Ты — премудрая Ассоль…

* * *

Прощай, — говорю себе, — мемуаристика! Некого вспомнить, прошу извинить. Все акробатика, все эквилибристика, Если некому, некому позвонить. Но некому: «Здрасьте, Павел Григорьевич! Тут у меня новых стихов пяток. Нет, не на сборничек и не на подборочку, А лишь на заварочку да на кипяток». Но некому: «Здрасте, вот эта музыка! Корней Иванович, как сыграть? Пускай мне скажет хоть ваша Мурочка, Не то я брошу свою тетрадь!» Но некому: «Здрасьте, Михаил Аркадьевич! Может быть, я забегу налегке? Можно меня водою окатывать, Можно меня трепать по щеке…» Вот так бы строчить и строчить, учитывая, Что услышать — не означает прочесть. Все можно, все можно простить Учителю. Если этот Учитель есть.

* * *

Вдали истаял контур паруса,

паруса, паруса. Вдали истаял контур паруса, просторы пусты. И наступает долгая пауза, пауза, пауза — И наступает долгая пауза — готова ли ты? Судьба трепещет за пазухой, трепещет за пазухой. Судьба трепещет за пазухой, оплавив края. А что там будет за паузой, паузой, паузой? А что там будет за паузой? Готова ли я? И вновь зовет и колышется, зовет и колышется, И вновь зовет и колышется зеркальная твердь. И все же музыка слышится, слышится, слышится. И все же музыка слышится, и пауза не смерть.

* * *

Он играет, играет «Элизе»… Без конца повторяет урок. Но мерещится — ближе и ближе Подступает волшебный «Сурок». Прихотлива прекрасная дева, Прихотлива и страшно строга. С ней, пожалуй, не сделаешь дела — Не получится с ней ни фига. На чахоточный слабый румянец Ты себя же, дурила, обрек… Но стоит под окном оборванец, И шарманка при нем, и зверек. Эти фижмы, улыбки, оборки, Эта мягкая влажность руки… Девы мелочны и дальнозорки — Но светлы и пушисты сурки! Он играет, играет «Элизе»… Он повел бы ее под венец! Сердце будет дробиться, делиться, А потом разобьется вконец. Но играет — молчите, молчите! И шарманка ему не пророк. Он не бабе играет — мальчишке, У которого — верный сурок.

* * *

Я всегда подгоняю поезд, Даже если он самый скорый, Потому что ничто не мчится Так же быстро, как жизнь сама. Я всегда подгоняю повесть, Даже если писатель хороший, Потому что ничто не мчится Так же быстро, как жизнь сама. А жизнь нельзя подгонять нисколько. Ее одну подгонять не надо. Потому что ничто не мчится Так же быстро, как жизнь сама. Жизнь — сама тебе скорый поезд. Жизнь сама — недлинная повесть. И ее подгонять не надо. А себя подогнать — не грех.