Семь дней в мае
Шрифт:
— Спасибо, Джигс, — сказал Лимен. — По крайней мере, мы теперь знаем, где он находится. Наверно, его не удастся освободить без скандала?
— Боюсь, что нет, сэр. Но, по-моему, пока ему ничего не грозит.
— Приезжайте-ка лучше сюда, Джигс. По-видимому, придется принять кое-какие срочные меры.
Лимен положил трубку и обратился к Корвину:
— Арт, отправляйтесь в Пентагон и проследите за каждым шагом Скотта. Мне нужно знать, где он побывает сегодня днем. В любом случае звоните Эстер примерно через каждые полчаса. Вы можете срочно понадобиться.
— Слушаюсь, сэр.
После ухода Корвина Лимен прошел в особняк и поднялся
— Рей, — сказал он, просунув голову в комнату, — спустись-ка вниз, слышишь? Дело принимает серьезный оборот. Я буду в кабинете.
Кларк, зевая, сошел вниз с все еще красными глазами, но одолженная у президента рубашка с крошечными инициалами «Дж.Л.», вышитыми синими нитками на кармашке, придавала ему сравнительно свежий вид.
Лимен, Тодд и Кейси ели сандвичи с ветчиной, запивая молоком. Вид у президента был невеселый, но, по крайней мере, подумал Кларк, у него появился аппетит. Довольный Триммер лежал свернувшись на своем коврике.
— Нет, спасибо, сейчас не хочу, — сказал Кларк, когда Лимен указал ему на тарелку с сандвичами. — Только немного кофе.
Когда другие поели, Лимен отодвинул свою тарелку.
— Рей, мы нашли полковника Гендерсона, — сказал президент. — Он на гауптвахте в Форт-Майере. Его похитили из вашего дома около девяти часов и посадили по приказанию Бродерика. Джигс считает, что с ним там ничего не случится, да мы все равно сейчас мало чем можем ему помочь.
Кларк поставил чашку с кофе на стол.
— А знаете, — сказал он, — по-моему, противник начинает немного паниковать. Не очень-то умно было захватывать Гендерсона таким образом, а тем более сажать туда, где его первым делом будут искать.
— Типичный пример военного мышления, сенатор, — по своему обыкновению съязвил Тодд, и Кейси заерзал на стуле. Министр отвесил в его сторону легкий поклон: — О присутствующих, конечно, не говорят.
Лимен взял трубку, доверху набил ее табаком и только тогда заговорил:
— В конце концов, люди Скотта — это не опытные конспираторы, хотя они и участвуют в тайном заговоре. Это дилетанты. — Он чиркнул спичкой и зажег трубку. — Слава богу хоть за эту маленькую милость. Должно быть, мы застигли их врасплох и им приходится импровизировать.
— Мы тоже импровизируем. — Это опять подал голос Тодд. — И как раз сейчас, господин президент.
— Да, пожалуй, — неохотно согласился Лимен, — но откладывать больше нельзя.
— Правильно, — подтвердил Тодд.
Кейси уловил в его тоне самодовольство.
— Теперь я хочу обсудить план действий, — продолжал Лимен, — с тем чтобы приступить к его осуществлению сегодня же вечером. Но необходимо тщательнейшим образом обдумать каждый шаг и рассмотреть все возможные последствия любого нашего хода. Я убежден, что один ложный шаг может погубить все дело. Должен сказать, что я серьезно сомневаюсь в успехе, какие бы меры мы ни предприняли.
— Черт возьми, господин президент, но это не способ… — начал было Тодд, но вдруг зазвонил телефон. Лимен взял трубку и тут же ответил:
— Да, давайте его. — Обернувшись к присутствующим, он объяснил: — Это Барни Рутковский из Колорадо-Спрингс.
Пятница, час тридцать дня
Генерал Бернард Рутковский, легкомысленно сдвинув набок фуражку, шагал по туннелю. Его коротенькое, полное тело раскачивалось на ходу,
Было 1:30 по вашингтонскому времени, следовательно, 10:30 утра по местному колорадскому. Но здесь, в туннеле, на полмили врезавшемся в толщу горы Чейен, можно было с тем же успехом сказать, что теперь полночь. Генерал Рутковский совершал свой ежедневный визит в оперативный центр объединенного командования противовоздушной обороны североамериканского континента. В качестве командующего Рутковский не пропускал ни одного дня, чтобы не проверить работу центра — сердца противовоздушной обороны страны, но старался каждый раз менять время своих посещений, чтобы держать личный состав в постоянной готовности.
Сегодня он проехал полмили от входа по извилистому главному туннелю, широкому, как шоссе, который вел к основному поперечному туннелю. Здесь он выскочил из «джипа» и остальной путь до трехэтажного стального блокгауза, где помещался оперативный центр, проделал пешком.
Он вошел в здание центра, и часовой у входа четко отдал честь, так резко взмахнув рукой, что, казалось, послышался свист рассекаемого воздуха. Приветствуемый часовыми, Рутковский быстро шел к длинному, похожему на театральный зал двухъярусному помещению, где человек сорок постоянно следили за движением каждой ракеты, спутника и самолета над территорией Северной Америки.
Генерал поднялся на балкон и занял место за укрепленным на кронштейнах столом, вокруг которого располагались циферблаты, телефоны, переключатели и кнопки. Дежурный контролер полковник Фрэнсис О'Мэлли вскочил со стула и замер по стойке «смирно».
— Вольно, Фрэнк, — сказал Рутковский. — Было что-нибудь серьезное сегодня?
О'Мэлли передал свой пост помощнику и опустился на стул рядом с генералом. Перед ними был огромный экран, на котором отображалось, все, что движется в воздухе над континентом. Электронная вычислительная машина, которую питали данными телеграф, телефон и телетайп с сотен аэропортов и военных баз, меняла знаки на экране через каждые несколько секунд.
— Ничего серьезного, сэр, — ответил О'Мэлли. — Недавно у нас тут была горячка, когда с базы Ванденберг выпустили пару больших ракет, даже не потрудившись предупредить нас о точном времени пуска. Прежде чем мы узнали, чертовы штуки уже вылетели из пусковых шахт.
— Это непростительно. Вы хоть дали там кое-кому по мозгам?
О'Мэлли усмехнулся:
— Не беспокойтесь, сэр. Дал. Думаю, что после моей нотации этому контролеру из Ванденберга небо показалось с овчинку.
Рутковскому нравился этот подтянутый молодой офицер. Первые выпускники военно-воздушной академии начинали выдвигаться на ответственные посты, и Рутковский оценивал их в общем гораздо выше, чем офицеров своего поколения, которых сначала учили в Вест-Пойнте, а потом уже переводили в авиацию. Эта молодежь, думал он, целиком принадлежит авиации. Их натаскивали с первых дней, когда они были еще бритоголовыми первокурсниками. В академии не щадили усилий, чтобы отсеять тех, кто впоследствии мог бы отказаться от военной карьеры. Курсантов гоняли и муштровали, пока у них не вырабатывался инстинкт механического послушания и не появлялось сознание ответственности, стремление проявить себя. Это были блестящие, подтянутые офицеры, любившие службу. Рутковский не мог требовать большего от офицеров авиации.