Семьи
Шрифт:
В квартире за полных полчаса никто не проронил ни слова: напряжение Вики нарастало, но заговорить с Ринатом, пусть даже опять обрушившись на него в негодовании, она не могла. Первой пойти на контакт означало проявить слабость, всецелую свою зависимость, выказать, что примирение для нее, понесшей обиду, важнее, чем обидчику-мужу, и это останавливало ее. Появляясь в зале, она старалась даже не глядеть в сторону Рината – он сам должен был пойти на сближение, иначе было нельзя. Но хотя сознание Вики оставалось все так же сосредоточено на измене супруга, душа ее жаждала только примирения и, не находя его, трепетала и металась в груди. Молчание и замкнутость мужа, его полное безразличие к возникшей ситуации, к ней самой ввергли ее в совершеннейшее
Закончив со шкафом, Вика устроилась возле раковины, чтобы вымыть скопившуюся в ней посуду, но вдруг увидела среди горы грязных тарелок, ложек и кружек пластиковые игрушки дочки, представлявшие собой разную кухонную утварь, которые та, несмотря на замечания матери, периодически сгружала в мойку.
– Даша, сколько раз я тебе говорила не ложить свою посуду в общую раковину? – гневно обратилась к дочке Вика, с отвращением доставая из полной воды салатницы маленькую пластиковую кастрюльку, всю заляпанную майонезом и кусочками пищи. – Сколько раз?! Одно по одному… Нет, мне это надоело. Я всю твою посуду выкидываю! – отправив кастрюльку в мусорное ведро, громко и решительно сказала она.
Услышав это, Даша вдруг в одно мгновение вся покраснела, скуксилась, скривилась лицом от лобика и до подбородка в каком-то отчаянном всеобъемлющем животном страхе и с криком «не-е-е-ет!» спрыгнула с дивана и подбежала к матери.
– Да! Вот так! Всё в мусорку! – вылавливая предмет за предметом, продолжала Вика отправлять игрушечную посуду в ведро, бессознательно стремясь словами усилить боль, которую она причиняла дочери своими действиями.
Не смея доставать игрушки из ведра, Даша стояла рядом, замерев всем телом, и, не зная, что делать, подняв кулачки со сжатыми добела пальчиками к подбородку и сотрясаясь мелкой истерической дрожью, полными безграничного ужаса глазами наблюдала за матерью, не в состоянии даже плакать, а только судорожно проговаривая скривившимся в беспомощной гримасе ртом:
– Моя… посу-у-удка!
– Ну что ты творишь?! – упреком раздался голос вышедшего из-за перегородки Рината.
Не обращаясь больше к жене ни словом, ни взглядом, он с возмущенно-негодующим выражением на лице подошел к мусорному ведру и, присев около него на корточки, прямо возле дочери, в ногах у супруги, принялся вытаскивать из него игрушки.
При прочих обстоятельствах Ринат занял бы в отношении жены куда более строгую позицию и ни за что не стал бы сам доставать выброшенные игрушки, а заставил бы ее сделать это. Но сейчас он и не думал проявлять свою власть главы семейства: намного важнее для него было изобразить покорность и смирение перед гневом супруги. Ему нужно было подыграть жене, дать ей утолить свое уязвленное самолюбие, которое, растравляя ее, противостояло примирению, что он и делал. Ринат не осознавал, как именно его действия влияли на Вику, но по опыту знал, что, проявив покорность, – смягчит жену. Знал он также и то, что если супруга в запале совершала какой-либо неблагоразумный поступок, то нужно было молчаливым укором указать на ее неправоту, сформировав в ней, таким образом, чувство вины; если же при этом удавалось заручиться поддержкой маленького союзника – дочки или сына – и вместе выказать несогласие с вдруг проснувшейся тиранией матери – это был уже залог самого скорейшего примирения. Обо всем этом он не задумывался прямо, но на уровне подсознания прекрасно понимал, какая великолепная возможность уладить конфликт с супругой представилась сейчас ему, и точно знал, как нужно действовать.
При этом Ринат вовсе не замечал, что нападки Вики на детей во время их ссор стали происходить чаще: истерзанная тревогой и беспокойством жена в порыве разрешить конфликт с супругом бессознательно все охотнее вымещала злобу на детях, потому что в глубине души знала – после этого муж пойдет на примирение.
– Ну, успокойся. Вот твои игрушки. Целые, – вытаскивая из ведра пластиковую посудку, утешал Ринат дочку, которая
– Конечно! Игрушки он достает. Добрый папа! – выпалила Вика в негодовании. – А то, что семья уже почти год живет на коробках, тебя не волнует?! Да с чего бы тебе волноваться, если ты домой только ночевать приезжаешь, и то через день.
– Не переживай так. Сейчас мы все вымоем, и будут как новые, – не обращая внимания на нападки жены, с теплой улыбкой на лице обратился к дочери Ринат, раскапывая подтухший, раскисший, неприятно липнущий к рукам мусор в поиске провалившихся на самое дно игрушек.
– Посмотри, как мы живем! – не унималась Вика, сверху вниз смотря на сидящего у ее ног и ковыряющегося в мусорном ведре мужа. – Мне губку с моющим средством некуда положить. Это разве кухня?! Полгода прошу розетки сделать!
– Ну, вроде бы все достали, – улыбнулся Ринат дочке. – Пойдем теперь мыть?
Смотря на отца широко раскрытыми блестящими от слез глазами, Даша молча кивнула и последовала за ним в ванную. Вымыв игрушки, они вернулись в зал, где Ринат усадил дочку на диван и, попросив больше не кидать свою посудку в раковину, чтобы мама не ругалась, вновь расположился в кресле. Он был в предвкушении примирения. В последний раз негодование Вики уже не относилось к измене, а касалось обычных их бытовых проблем, и это был еще один верный знак, что она готова простить его. Оставалось только дождаться подходящего момента.
Глава IX
Через некоторое время Вика ненадолго вышла из комнаты, а вернувшись, встала возле шкафа. Заметив это, Ринат поднялся с кресла и, пройдя на кухню, остановился у стола, не поворачиваясь к супруге, которая, до этого интенсивно протиравшая тряпкой вазу, тоже замерла. Простояв пару секунд, Ринат вдруг развернулся и, весь подавшись к Вике, обнял ее сзади за талию.
– Ки-иса, давай помиримся, – виновато-упрашивающим тоном проговорил он.
– Уйди. Я не собираюсь с тобой мириться, – попыталась отстраниться от него Вика, но порыв был настолько невнятным, что Ринату даже не пришлось увеличивать усилия, чтобы сдержать ее.
– Я люблю тебя.
– Езжай к этой девке и с ней развлекайся, – дернула торсом Вика, желая освободиться от объятий мужа, но в этот момент Ринат крепче прижал ее к себе.
– Да нет никакой девки. Есть только ты… Хочешь, я прямо сейчас удалю ее номер?
– Я уже удалила.
– Ну вот и здорово, – по голосу ничуть не расстроившись, а будто даже обрадовавшись, сказал Ринат и, наклонив голову в сторону, в покорном ожидании заглянул из-за плеча в лицо супруге.
Вика молчала. Он первый подошел, он нежен, он раскаивается и признался в любви, а самое главное – она чувствует, что он искренен. Душе ее ничего больше не требовалось, и она уже готова была сама прижаться к нему и сказать, как он ей дорог, но в то же самое время в сознании Вики еще слишком значима была нанесенная супругом обида, и требовалось что-нибудь, что хоть частично компенсировало бы ущемленное чувство ее женского достоинства.
– В субботу надо будет отвезти маму в больницу, – по-прежнему не смотря на мужа, строго и сухо сказала Вика.
Ринат тяжело выдохнул, будто услышав приговор, и замолчал. Отвезти тещу в больницу – и все! Такой пустяк для того, чтобы прямо сейчас замять эту невыносимую ситуацию и вернуть все на круги своя. Ринат возликовал в душе, что разногласия закончены, да еще такой малой кровью, но ни один мускул его лица не дрогнул. Он знал, что стоит ему охотно согласиться на эту меру или даже просто выказать радость, как жена почувствует ее несоразмерность вине и, пожалуй, в довесок нагрузит еще пару требований; если же он, сделав серьезное лицо, покажет, что решение дается ему с трудом, то она же потом, когда все уляжется, будет оправдываться, что заставляет его против воли.