Семиклассницы
Шрифт:
IX
Тася попала в затруднительное положение. Напрасно она раскладывала на парте свои хорошенькие тетрадки, никого это не занимало. В школе стало неуютно. Тася вспоминала время, когда все удивлялись ее уменью не мигать. Ей хотелось и теперь чем-нибудь удивить девочек, чтобы все сразу заинтересовались, но она не знала, как это сделать. Тася считала себя невинно пострадавшей, и так как пострадала она из-за Федьки Русанова, то решила, что он обязан проявить к ней участие.
— Удивительно, ты, Тася, растешь, растешь, и все не умнеешь. Чем у тебя голова занята?
Тася обиделась: все к ней несправедливы, даже родная мать.
— Я знаю, что Димка очень умный, — коротко ответила она. — А когда нужно идти в очередь, всегда иду я.
— Очередь — другое дело, — возразила Надежда Федоровна, — но если ты будешь перед зеркалом строить гримасы, а в результате принесешь в четверти двойку, тогда увидишь, что из этого получится.
Тася не отважилась спросить, что же из этого получится. Она по опыту знала: если Надежда Федоровна в сердитом расположении духа, надо терпеливо переждать.
— От отца нет писем, — продолжала Надежда Федоровна, — Дима на полметра вырос из пальто, и неизвестно, откуда взять ему новое, а эта пятнадцатилетняя ленивица, как ни в чем не бывало, любуется своей красотой. Покажи тетрадки.
Неожиданность требований матери всегда заставала ее врасплох.
— Во-первых, не пятнадцать, а четырнадцать с половиной, — меланхолично возразила Тася.
Она надеялась, что сверкающая чистота ее тетрадок смягчит гнев матери. Но Надежда Федоровна недаром любила пословицу о старом воробье, которого на мякине не проведешь. Она выбрала в тетрадке теорему покрасивее и велела доказать. Тогда Тася начала рыдать, потому что эту самую теорему она целиком переписала у Димки. Тут как раз и пришел Дима со своим другом Федей Русановым.
Встреча, к которой Тася так тщательно готовилась, была испорчена. Но она сразу перестала рыдать и пригладила волосы.
— На таких плакс противно смотреть, — сказал Дима. — Не знаю, как мы с ними вместе учились.
Надежда Федоровна не заступилась за Тасю.
— Я думаю, — заявила она, — у них в седьмом «А» есть и неглупые девочки.
Тут Федя Русанов, который совсем недавно высмеял седьмой «А» и даже сделался для этого случая стихотворцем, неожиданно заявил:
— Например, Женя Спивак. Я с ней живу через площадку. За
Тася обомлела. Федя Русанов, сочинитель, из-за которого она так тяжело потерпела и пожертвовала классом, с постыдным бездушием отвернулся от нее. Недоставало только, чтобы ему понравилась большеротая Женька Спивак!
— Одно ясно, — заявила Надежда Федоровна: — тот, кто с утра до вечера смотрится в зеркало, остается в конце концов с переэкзаменовкой.
— Точно, — с невозмутимым спокойствием подтвердил Федя. Тася почувствовала укол в сердце. Федино вероломство сразило ее.
Не было смысла выяснять отношения. Тася решила забыть свою неудачную любовь, хотя Федя в лыжном свитере был поразительно похож на чемпиона спорта.
Тася взялась за дело и учила теперь уроки до самого сна, но все равно не успевала выучить. Ей было нестерпимо скучно. Она с тоской ожидала, когда, наконец, подругам надоест ее презирать за то, что она им изменила, когда, наконец, кто-нибудь скажет: давай, дружить и вместе заниматься.
Но никто этого не предлагал. Все, кажется, привыкли обходиться без неё.
Оставалось одно: пропадать в одиночестве, но тут произошло событие, которое переменило Тасину жизнь.
Вечером все сидели вокруг стола. Дима читал, Надежда Фёдоровна вязала кофточку, Тася учила историю и по пятнадцати раз повторяла каждую дату, зевая и думая о постороннем.
Из черного круга репродуктора раздался знакомый густой бас: «Слушайте важное сообщение…»
Тася обрадовалась законному поводу устроить передышку и немедленно отодвинула учебник.
«Приказ Верховного Главнокомандующего… — торжественно возвестило радио. — В боях за овладение городом отличились войска подполковника Добросклонова…»
Дима вскочил, опрокинул стул и закричал:
— Мама!
Надежда Федоровна поднялась с места. Она побледнела, потом покраснела, потом, в волнении, снова опустилась на стул.
Тася не сразу поняла:
— Что такое? Это папа?
Дима прыгнул на диван и сделал стойку вниз головой.
— Папе салют! Ура, папа! Трум-ту-тум!
В семье Добросклоновых ликование не смолкало до поздней ночи. Без перерыва трещал телефон, и Надежда Федоровна повторяла в трубку одно и то же:
— Ах, спасибо! Конечно, не ожидала. Ах!
Дима, блаженно смеясь, передразнивал Надежду Федоровну:
— «Ах, ах, ах!» Вот тебе и «ах!» Ура! Папе!
Надежда Федоровна покрыла стол новой желтой скатертью, хотя было поздно и никто не мог придти. Скатерть топорщилась на углах, и в комнате сразу стало необыкновенно красиво.
— Будем праздновать, — сказала Надежда Федоровна и поставила на стол бутылку портвейна.
— И мы тоже? — спросила Тася, указывая глазами на портвейн.