Сердце Ангела
Шрифт:
Щекастый перехватил мой взгляд в зеркале заднего вида:
— Так что, пятерка сверху будет?
— Будет, если не погоришь.
— Да вроде не первый день за рулем.
Мы добрались по Седьмой до Таймс-сквер, проехали мимо моей конторы и вслед за такси свернули на Сорок вторую. Виртуозно ныряя между машинами, мой водитель держался близко, но не чересчур. Потом чуть прибавил, чтобы проскочить на зеленый на Пятой авеню, иначе мы бы их потеряли.
Между Пятой и Центральным вокзалом была такая пробка, что машины еле ползли.
— Видел
Такси перед нами снова свернуло в сторону жилых кварталов на углу Лексингтон-авеню и остановилось напротив Крайслер-билдинг. Загорелся огонек на крыше. Маргарет Крузмарк собиралась выходить.
— Давай здесь, — сказал я водителю.
Щекастый притормозил у Ченин-билдинг. Счетчик показывал доллар с половиной. Я дал щекастому семь бумажек.
— Сдачу оставь себе.
Хоть он и вымогатель, но деньги заработал честно.
Я перешел Лексингтон-авеню. Второе такси уже уехало, и Маргарет нигде не было видно. Ну и бог с ней. Было ясно, куда она пошла. Я толкнул вращающуюся дверь и оказался в холле из хрома и мрамора с великим множеством углов. Если верить перечню контор, то «Морские перевозки Крузмарка» располагались на сорок пятом этаже.
Всю дорогу я намеревался поговорить с Мэгги и ее папашей начистоту, но когда поднялся наверх, то вдруг передумал. Рановато еще пожинать плоды: уцепиться как следует пока не за что.
Итак, дочка узнала, что я ищу Джонни Фаворита, и побежала к папочке. Очевидно, разговорчик будет интересный, иначе она бы ему просто позвонила. Я как раз прикидывал, сколько бы я заплатил за возможность поприсутствовать на семейном совете, когда на глаза мне попался мойщик окон, направляющийся к месту службы.
Это был лысый дядя лет сорока с вдавленным носом удалившегося на покой боксера. Он веселенькой походочкой шел по сияющему коридору и, фальшивя на полтона, насвистывал «Воларе». Помнится, прошлым летом все с ума сходили от этой песенки. На нем был грязный зеленый комбинезон, а его страховочная сбруя болталась сзади, как отстегнутые подтяжки.
— Эй, друг, есть минутка?
Он оборвал мелодию на полуноте и повернулся ко мне. Губы его были все еще сложены трубочкой, словно в ожидании поцелуя.
— Знаешь, кто нарисован на полусотенной бумажке? Спорим, что нет?
— Чего это? Передача «Скрытой камерой», что ли?
— Никаких камер. Я тебе говорю: спорим, ты не знаешь, кто нарисован на полусотенной?
— Вот пристал-то. Ну Джефферсон нарисован.
— А вот и нет.
— Ну и пес с ним. Тебе-то что надо?
Я достал из бумажника сложенную полусотенную бумажку (я всегда ношу с собой пятьдесят долларов на случай дачи взятки или других непредвиденных обстоятельств) и показал ему так, чтобы была видна цифра.
— Да так. Я думал, может, ты захочешь сам узнать, чей там портрет.
Дядя прокашлялся и мигнул.
— Ты что, псих?
— Ты сколько получаешь?
— В час четыре с полтиной: профсоюз расстарался.
— Так. А хочешь без своего профсоюза десять раз по столько?
— И что ж я должен сделать за такие бабки?
— Ничего. Дашь мне напрокат свой комбинезон, а сам пойдешь прогуляешься, выпьешь пивка.
Мой собеседник потер лысину, хотя в ее дальнейшей полировке нужды не было.
— Ты псих, да? — в голосе его звучало неподдельное восхищение.
— Тебе-то что за печаль, псих я или кто? Давай мне свои обноски и помалкивай. Я тебе полсотни даю за то, чтобы ты час ничего не делал. Что тебе еще-то надо?
— Ничего. Договорились. Как говорится, дают — бери…
— Ну вот и молодец.
Мойщик мотнул головой, мол, пошли, и отвел меня в конец коридора, где возле пожарного выхода была узкая дверь в чулан.
— Потом оставишь все здесь, понял?
Он отстегнул свою упряжь и вылез из грязного комбинезона.
— На, держи.
Я повесил пальто и пиджак на ручку швабры. Комбинезон был жесткий и попахивал нашатырем, как пижама после оргии.
— Только галстук сними, а то у нас одни кандидаты перед выборами так наряжаются.
Я сунул галстук в карман пальто и попросил показать, как действовать с упряжью. Выходило довольно просто.
— А ты часом не наружу собрался? — поинтересовался мойщик.
— С ума сошел! Я над знакомой хочу подшутить. Она тут на этаже в приемной работает.
— Бога ради. Только тряпье потом в чулан забрось.
Я сунул сложенные полсотни ему в карман:
— Ну все, иди. Примете там по маленькой с Улиссом Симпсоном Грантом.
По дядиной физиономии я понял, что это имя ничего ему не говорит.
— На портрет посмотри.
— А-а.
Насвистывая, он неспешно удалился.
Я сунул дипломат под бетонную раковину, предварительно достав из него «смит-вессон». Хорошая модель: ствол всего пять сантиметров и без курка, станешь доставать — ни за что не зацепится. А то еще был случай: я его вынуть не успел, пришлось через карман стрелять. Пиджак, естественно, с концами, но уж лучше дырявый, чем без спины, как на покойников надевают.
Я переложил микрофон в другой карман и сунул свой миниатюрный пятизарядник в комбинезон. Затем, вооружившись ведром и щеткой, я направил свои стопы к внушительной стеклянно-бронзовой двери, отделявшей «Морские перевозки» от остального мира.
Глава двадцать седьмая
В приемной лежали ковры, вдоль стен стояли модели танкеров в стеклянных витринах и висели гравюры, изображающие клипера. Дамочка за конторкой посмотрела сквозь меня. Я подмигнул ей, но она отвернулась от меня в своем крутящемся кресле. Двери из матового стекла, ведущие в святая святых, вместо ручек были украшены позеленелыми бронзовыми якорями. Напевая песенку про сундук мертвеца, я толкнул их и вошел внутрь.