Сердце Девы
Шрифт:
Я слезла и уселась на ту же тележку, прислонившись к мешкам спиной, душераздирающе зевнула и прислушалась. Мне все казалось, что кто-то бродит вокруг лагеря, хрустит ветками, тяжело дышит и даже как будто постанывает. Звуки то приближались, то отдалялись. В тумане всегда трудно определить, откуда они исходят.
Но на лагерь никто не нападал. Манул успел несколько раз сторожко обойти его по периметру, ничего не вынюхал и, вернув себе человеческую форму, принес котелок с испекшейся в углях картошкой. Руководствуясь девизом: «Если не спать, так есть», — мы принялись сдирать с картофелин обугленную кожуру.
— Впустите меня-а…
Мы уронили картофелины и вскочили, берясь за оружие.
— Пароль! — ляпнул Манул.
— Впустите, а то хуже будет!
Если это пароль, то отзыв какой? «Счас как дам больно»?
С тележки я аккуратно, чтобы не огрести стрелой в лоб, выглянула через частокол. Эх, вот жалко, что у меня до сих пор лука нет! Мало ли кто там шляется…
Мы с котиком наугад переглянулись, раздумывая, будить ли остальных. Конечно, та, снаружи, ругалась и ныла, но брать штурмом наш лагерь не пробовала. Может, ждет, что мы ей откроем, как дураки? И тогда ворвется целое стадо?
— Мне страшно! — воззвала к нашей жалости незнакомка. — Тут волки! Я боюсь!
Манул презрительно фыркнул. А я вдруг вспомнила, с кем имею дело. Надья! Та самая красавица в желтом платье, что поплелась за нами до обломков летучего корабля!
— Сами тут жрете! — продолжала обличать нас она. — А я тут голодная сижу! Ну хоть картошечки киньте!
И Манул кинул. Раздался шлепок и яростный вопль. Нет, вот как все же полезно видеть в темноте! А к нам уже бежало подкрепление.
— Что такое? — Финист, подняв факел, переводил взгляд с лесовея на меня.
— Да синеградская она, — поморщилась я. — Старая знакомая, Надья. Не представляю, как она тут оказалась.
— Я ей картофелиной попал в переносицу, — Манул развел руками.
Через щель приоткрытых ворот наружу ушло трое воинов. Какое-то время все было тихо, потом донесся вопль и шум борьбы. Прежде, чем подоспела помощь, воители вернулись. Один хромал, второй прижимал к исцарапанной щеке ладонь.
— Что такое? — повторил Финист, сердито взмахивая крыльями. Интересно, они у себя летают? Хотела бы я посмотреть.
— Да она, зараза… Я им твержу: враг, враг! А они мне: «Дерево!» — худой парень-человек в клепанной броне кинул презрительный взгляд на спутников. — Я в темноте ногу ушиб. Смотрю — пенек у дорожки. Только присесть — а это Надья! На корточках, корова! Я от неожиданности упал, а она Омегада разодрала — и бежать!
— Быстро бегает, — добавил оцарапанный басом.
Больше этой ночью ничего особенного не случилось. Раны Омегада и его спутника Манул залечил, всяко, физические. В час быка нас сменили, и мы пошли досыпать. А на рассвете уже сворачивались перед маршем. Лагерь неуловимо изменился с вечера. По крайней мере, в нем объявилось четверо неписей. Один развернул лавку с доспехами и оружием, второй кормил верховых животных, а третий сразу направился ко мне с круглым кожаным чемоданцем подмышкой. Чемоданец здорово клонил бота на сторону.
Выглядел парень помятым и запыленным, точно скакал всю дорогу. Щека была исцарапана, гербовая накидка изрядно помялась.
— Боудикка из Дома Самайн?
Ух ты, как официально…
— Слушаю.
Парень повертел головой и разложил чемоданец на пенечке. Словно из рога изобилия, потянул черненую кирасу, украшенную шпинелью… Поножи, сапоги, перчатки и шлем. Все качественное, одинаковое, серьезное. А главное, совершенно не было понятно, как в узкий круглый чемодан все это поместилось. Последним парень вытряхнул изящный конвертик с алой печатью, воняющий духами. Сурово поклонился и исчез. Я задумчиво повертела конвертик между большим и средним пальцами. Манул, наблюдающий действо с круглыми глазами, громко чихнул.
— От Робин, что ли?
— Чтобы ее любимая птичка умерла от аллергии? — приподняла я бровь. И зверски разорвала конвертик напополам. Вытянула квадратик рисовой бумаги. «Что ж ты в «Детей кукурузы» не вернулась, солнце мое? Еле тебя отыскал. Лови, танкуй, спасибо еще раз. Твой Волк».
— О-о… — произнесли мы с котиком синхронно, переглядываясь.
— Детей кукурузы там не было!
— И это радует.
С помощью шипящего, исцарапавшего пальцы в кровь о пряжки лесовея я оделась в доспех, мимолетно пожалев, что в лагере нет зеркала. И тут же укорила себя. Нет бы радоваться, что иду в бой не полной распустехой, что теперь смогу танковать, как рыцарю клинка и положено. Так нет же, все о своем, о женском… Кому разница, как я выгляжу со стороны?
Кому-то, видимо, была. Пока я шла к торговцу продавать старую броню, с разных сторон прозвучали одобрительные возгласы, кто-то поднял большой палец. Но даже если мой чар и покраснел, под нащечниками шлема этого видно не было. В общем, не знаю, как доспех выглядел со стороны, а сел удобно, нигде не стеснял, не жал, не тер и не царапал. Особой легкости и прилива сил я в нем не почувствовала. Но на всякий случай решила проверить характеристики. Здоровье, магия и бодрость выросли, как после кладбищенской земляники или бабкиного рагу — того, которым накормил меня трактирщик «Пьяного мишки» в начальной локации.
Я на пробу стянула перчатки, но полоски остались стоять как стояли. Значит, дело не в доспехе? Но и не ела ничего, кроме банальной картошки, и не на перинах же ночевала! Под небом, у костра…
Лесовей с интересом смотрел на мои манипуляции. А когда выслушал объяснения, вздохнул:
— И этого не знаешь?
— Не знаю, — я встряхнула шлем в руках, глядя, как мягко колышутся алые перья. Уж не такого ли ветровея, как наш командир, Волк ощипал? А что? С него станется вполне! — Я на скаку читать не наловчилась еще.
Мой котик покивал белобрысой головой:
— Это баффы укрепленного лагеря (выносливость, здоровье), торговцы, почта, возможность респауна.
Мне тут же сделалось неловко от того, что я вообразила крылья Финиста украшением моего шлема. И мы, идиоты, еще фырчали, что пришлось лагерь строить! А здесь вон сколько бонусов! Я зауважала командира еще сильнее. А он, легок на помине, зычно прокричал на весь лагерь:
— Боевые машины купите, кто без них!
Да-а, пора и нам карманной катапультой обзавестись, раз уж при деньгах. И подкинула на руке кошель с медью, вырученной за старый доспех.