Сердце на ладони
Шрифт:
Чутким нюхом своим Рагойша сразу уловил, где искать надежного и авторитетного союзника. Гукан наверняка выскажется против, а он первый авторитет в городе по части партизанских дел. Экземпляр статьи тут же оказался на столе у председателя горисполкома,
Семен Парфенович читал, заперев дверь, чтоб не помешали.
Название он раздраженно подчеркнул толстым коричневым карандашом и поставил против него на полях жирный восклицательный знак, как бы показывая, что для него не составляет вопроса, кто такой доктор Савич.
На цитате из своей книги он сломал карандаш
Окончив чихать, он собрал листы, положил их обратно в редакционный конверт, переломил конверт, сунул в глубокий карман галифе и, широко шагая, вышел из здания горсовета. Так же широко шагал он по кабинету секретаря горкома, пока Тарасов кончал разговор с заведующим отделом. Тарасов тайком наблюдал за ним и удивлялся: давно уже он не видел спокойного Гукана таким взволнованным.
Не успела закрыться дверь за сотрудником, Семен Парфенович нетерпеливо и небрежно бросил конверт на стол,
— Читал?
— Что это? — Тарасов вынул статью, глянул, подумал: «А, вот что тебя…» — и почему-то сказал: — Нет, не читал.
А на самом деле читал. Редактор еще вчера прислал статью в горком.
— Почитай. Хотя и читать нечего. Дурацкие фантазии безответственного писаки. Разыскал, понимаешь, какую-то бабу, знахарку, и на основании ее путаного рассказа хочет пересмотреть всю историю подполья…
— Неужто всю? — как бы удивился Тарасов, бегло просматривая статью.
— Хочет обелить того, кто сам себя очернил. Открыватель нашелся! Но не в этом суть… История есть история. Не Шикович ее делал. Не Шиковичу ее переделывать. Тут опасна сама тенденция. Я тебе должен бросить укор, Сергей Сергеевич. Потакаешь ты ему. А он из тех, кто считает, что, если партия развенчала культ Сталина, — значит, надо все перевернуть вверх ногами, белое сделать черным, а черное белым…
— Тенденция, безусловно, вредная, — спокойно согласился Тарасов, просматривая последнюю страничку статьи. Потом поднял голову, взглянул на Гукана и сказал: — Но я не вижу логической связи. Какое отношение имеет эта тенденция к тому, что Шикович хочет доказать и почти доказывает, что в больнице была подпольная группа. Ты твердо знаешь, что ее там не было?
Гукан с размаху опустился на стул возле стола, ударил себя ладонью в грудь.
— Да не в этом дело, Сергей Сергеевич! _Тут главное метод. При таком методе поисков любой фашистский прислужник может объявить себя подпольным деятелем…
— А здесь кто объявляет? — положил руку на статью Тарасов.
— Да хотя баба эта.
— Суходол? — голос секретаря вдруг стал жестким. — Где же она служила? В заразной больнице?! — и резко поднялся. Но, видно, испугавшись, что может сорваться, достал папиросу; закурил и сказал примирительно: — Не горячись, Семен Парфенович, а то как бы нам не вернуться к старой тенденции, которая тоже немало бед натворила.
^ Гукан понял, что Тарасов ознакомился со статьей раньше.
«Ясно, Шикович согласовал с ним. Теперь он будет поддерживать. С ним не договоришься. Надо идти в обком».
— Ты почитай внимательно. Как он строит статью. Принимает позу объективного исследователя. А по сути, ревизует решения горкома о подполье.
— Серьезно? — опять будто бы удивился Тарасов. — Ну, это можно поправить.
— Ты что, считаешь, что эту муру стоит печатать?
Тарасов снова сел, придвинув кресло поближе к Гукану, чтоб было не так официально, выпустил в сторону дым и, пытливо заглядывая в глубокие черные глаза Гукана, спросил дружески-интимно, вызывая на откровенность:
— А что тебя, Семен Парфенович, так взволновало? Желание Шиковича реабилитировать Савича?
— Сергей Сергеевич, ты далек от наших партизанских дел. Ты был на фронте. А я в самой гуще варился. Ты не представляешь условий, в которых мы вели борьбу. Оккупанты, провокаторы, предатели. Наконец, просто зайцы, которые боялись ушами шевельнуть. А теперь хотят выдать себя за героев. Ну, в отрядах — там ясно, все на виду: кто герой, кто трус. А здесь, в городе… Я семнадцать лет разбираюсь в этих делах…
«Ничего ты не разбираешься. Написал за тебя Шикович книгу, и ты теперь выдаешь ее за непогрешимую истину», — подумал Тарасовс возмущением. А сказал' улыбаясь:
— Перемрут историки, Семен Парфенович, если ты захватишь монополию на все изыскания.
Гукан уловил иронию секретаря, и она так и обожгла его. Он даже отшатнулся. Но сделал вид, что просто переменил позу, пригладил редкие волосы, отпарировал почти весело:
— Ну, из Шиковича историк, как из меня… поэт.
Тарасов потушил в пепельнице папиросу и отодвинулся с креслом от стола. Как будто обоим захотелось рассмотреть друг друга на некотором расстоянии.
— Так как с этим? — небрежно кивнул Гукан на стол, где лежала статья.
— Почитаем. Подумаем. Порассудим.
— Живицкому позвони, а то, чего доброго, под нажимом напористого автора…
— Не бойся. Без нашего с тобой согласия не дадут.
Оставшись один, Тарасов долго задумчиво курил у открытого окна, разглядывая улицу, машины, прохожих. Потом достал из сейфа какой-то документ, стал читать его, все так: стоя. Зашла сотрудница горкома выясн кой-то вопрос — он убрал документ стола. Поговорил с ней, подписал б шла — медленно дочитал эти полт ки на машинке, просмотрел доку спрятал его в сейф и снова кур
Сказал сам себе сердито:
— Этика!.. Хватит такой эти Сергей, страхуешься. Постыд
Решительно подошел к столику с телефонами, набрал номер.
— Живицкий? Привет. Что это ты маринуешь отчет о слете ударников коммунистического труда? Завтра? Ох, и оперативность у вас! Шикович в редакции? Попроси его зайти ко мне.
— Что будем делать, Кирилл Васильевич? — спросил Тарасов, как только поздоровались.
— Надо печатать, — убежденно ответил Шикович. — Я уверен, отзовутся десятки людей, молчавшие до сих пор. Не понимаю, Сергей Сергеевич, чего мы боимся.