Сердце на ладони
Шрифт:
«Ничего, ничего, дочка». А сам сразу пошел к нему. Через несколько минут они вышли, и Сажень впервые осмотрел весь дом, даже поднялся в комнаты Грота.
Вскоре вернулся Вася. Отец отворил ворота. Машина заехала во двор под самое крыльцо. Вася сбросил мешок картошки. Сказал отцу:
«Осматривали. Дважды. Отсюда и сюда. Злые, как собаки».
«Подготовь ребят. Если до ночи ничего не случится, мы выведем его на Элеваторную». Еще о чем-то они пошептались, Когда Вася уехал, я опять
«Арестованы наши люди. У дома шныряет тайный агент полиции. На Пушкинской проверяют документы. Трижды осматривали машину». Сажень переселился в погреб. Под домом у нас большой погреб. Спускались туда из кухни. Но во дворе у стены был люк для вентиляции. И картошку осенью через него ссыпали. Он был еще закрыт с зимы. Отец открыл его. Потом велел мне разведать мою стежку. Была у меня потаенная стежка, которой я бегала еще до войны к одной своей подружке-однокласснице. Отодвигала доску в заборе, пролезала в соседний сад, таким же манером из того сада в Вишневый переулок, потом на Климовскую и оттуда на Элеваторную, к реке.
Но тут приехал Грот. Как назло, долго возился во дворе с машиной, ремонтировал, мыл.
Шикович заметил, что, забываясь, Зося начинает рассказывать одному Антону Кузьмичу. На него одного смотрит, к нему одному обращается, будто он единственный свидетель, который может подтвердить правдивость ее слов.
Спохватившись, она виновато улыбнется и некоторое время рассказывает ему, Шиковичу, с какой-то странной настороженностью следя, как он записывает: то подряд, точно стенографируя каждое слово, то взмахом пера ставит какой-то иероглиф, ему одному понятный.
Маша сняла туфли и босиком, на цыпочках, вышла на кухню, — должно быть, поставить чайник. Вернувшись, стала в коридорчике и слушала оттуда. Шикович умел и слушать, и примечать все вокруг. Он знаком пригласил Машу войти и сесть. Та отказалась — тоже жестом. Этот их немой разговор сбил Зосю. Она умолкла. Шикович быстро повернулся на стуле, как шалун школьник, пойманный учителем.
— Простите, Софья Степановна. Я весь внимание.
Но она уже обратилась прямо к Ярошу, с улыбкой, как к старому, испытанному другу.
— Вы знаете, Антон Кузьмич, меня еще раз выручили кролики господина Грота. Помните?.. Я сунула одного за ватник и пробралась в соседний сад. Обойдя забор, нашла доску, которую можно было отодвинуть без шума. Вышла хозяйка (не та, что жила до войны), жена какого-то белогвардейца-эмигранта, который вернулся из Германии и занялся коммерцией. Я объяснила ей, что удрал кролик. «Я боялась, чтоб он не испортил вам деревья». Старая дура поцеловала кролика, которого я ей показала.
«Какая милая мордочка!»
Гроту я тоже сказала, что убежал кролик. Он взял его ловко и безжалостно, меня всегда и пугало и возмущало, как он брал этих несчастных зверюшек. Вот так, двумя пальцами, за шкурку.
«О, ты хочешь бежать? — сказал он кролику. — Завтра будешь за это наказан. Мне жаль тебя. Но чего не сделаешь во
Как только стемнело и Грот поднялся к себе, отец сказал:
«Выводи, дочка. Счастливо вам. На Климовской встретит Вася. Если же не встретит…»
Он дал адрес на Элеваторной, номера уже не помню, кажется девятнадцать (мне потом пришлось запоминать много разных номеров) и какой-то хитрый пароль, который я тоже забыла, какая-то поговорка с религиозным оттенком, кажется.
Еще отец сказал: «Назад, дочка, этим путем не возвращайся. Выйди на Пушкинскую. У тебя есть пропуск. И зайди к Тищенкам. Старуха захворала и очень просила, чтоб ты зашла. Зайди обязательно. Так надо». Бургомистерша сама мне звонила дня три назад. Но мне было противно идти к этой ополоумевшей от страха бабе, которая день и ночь молилась. Однако когда отец сказал, что так надо — для конспирации, показалось мне тогда, — я готова была пойти хоть к самому дьяволу. Только позднее… слишком поздно… я догадалась, что мой добрый, умный и наивный папа хотел таким образом спасти свое единственное дитя…
Весь рассказ она вела ровно, тихо, без резких жестов и мимики, если не считать виноватой улыбки. А тут губы ее по-детски скривились и задрожали.
— Два наших офицера, которые допрашивали меня в сорок шестом, стали издеваться, когда я откровенно рассказала им все. Смеялись, перемигивались: «Сила девка! Значит, проводив подпольщика, вы сразу же пошли утешать жену городского головы? Хитрая сказочка, но оставьте ее для дураков. Мы наслушались сказок и почище!»
Несчастный мой отец! А я… глупая какая была! Поверила ему даже когда он позвонил Тищенкам, поговорил сперва с Олимпиадой Павловной, а потом попросил, чтоб я осталась там ночевать. «В городе, неспокойно. Недалеко от нашего дома только что стреляли. Переночуй, дитя мое. Целую тебя, Зосенька».
Это были его последние слова. Он не любил лишних нежностей, сюсюкания, поцелуев по телефону. А тут вдруг как маленькой. И я, дура, все равно ни о чем не догадалась. Я могла быть рядом с ним! Вероятно, он отстреливался, когда они ворвались! И последнюю пулю… Папа прятал пистолет, прятал даже от меня, но я знала, что он есть! Послушайте, может быть, его застрелил Грот? Немца не было на похоронах. Все были. Из гестапо, отовсюду. Одного его не было.
— А что Сажень, Софья Степановна? Проводили вы его? — спросил Шнкович, чтоб вернуть ее к последовательному рассказу.
— А как же! Мы вышли на Вишневый. Было темно. Ни огонька. Замаскировано все. Я услышала, что за нами кто-то идет. Мы побежали. На Климовской нас встретил Вася. Вырос как. из земли. Я сказала ему, что кто-то идет. Он ответил, что это свои. Из-под полы посветил фонариком в один конец улицы, в другой. Ему ответили оттуда и оттуда. Вот как они охраняли этого человека! Вася сказал: «Ты, Зоська, герой!» — и поцеловал меня в щеку. Мне стало стыдно, еще Сажень подумает что-нибудь! А я этого Васю, может быть, раз пять и видела всего. Мне тогда — опять! — очень захотелось, чтоб на прощание Сажень поблагодарил меня. Смешно! Он не сказал обычного спасибо. Сжал мою руку и проговорил: