Сердце на ладони

Шамякин Иван Петрович

Он пока обходил «белые пятна». Их немало, и самое большое — группа инфекционной больницы, которую покуда никто не признает. Статью его, не печатают. А новые документальные доказательства обнаружить не удается. Это злило, потому что мешало последовательному развертыванию событий в повести. Но в последние дни он нашел такой композиционный ход, который позволял историю Савича и всей больничной группы написать и вставить позднее. Работа сдвинулась с места.

Он рвался к столу. А сел — и почувствовал, что не может писать. Пожалуй, слишком уж тихо и единоко. Непривычно. А главное, слишком много мыслей сразу. Они, как морские волны, набегают друг на друга, разбиваются

о берег — о его стремление сосредоточиться, и в результате остается одна пена да случайные, ненужные для работы обломки — клочки каких-то воспоминаний.

Всплыло в памяти вчерашнее партийное собрание в редакции. Новая вылазка Рагойши. Вдруг под конец, когда была исчерпана повестка дня, он поднял вопрос об идейных позициях Щиклвича. Почему не пошли обе его статьи — и-тзчж««и^ЧР. коЖ, пзе в Загалье?

«О че. ял Пщет Шикович? Народ обсуждает программу'Строительства коммунизма, а Шикович в это время — обратите внимание! — какой показывает колхоз, что говорит о трудодне, о культуре села? Сквозь какие очки он смотрит на мир? Вот что должны мы спросить у коммуниста Шиковича»,

Рагойшу не поддержали. Кирилл отнесся там, на собрании, к этому очередному наскоку Рагойши с иронией, зная, как того бесит его спокойствие.

А сегодня, вспомнив, разозлился.

«Нет, черт возьми, я добьюсь, что статьи будут напечатаны! И одна и другая. Потому что это как раз то, о чем говорится в Программе. В обком пойду. В ЦК пошлю. Не может считаться хорошим такой колхоз, как в Загалье, И такой председатель, как Грак! Да и такой журналист, как ты, чурбан!»

"Взволнованный, он начал шагать взад-вперед по своей мансарде. Одна половица попискивала, и это еще больше раздражало и злило. Он беспощадно «разносил» своих противников. Ра-гойшу «уничтожил» сразу, легко. «Ударил» по Тукало — «дураков надо бить». Дураков! А кто такой Гукан? Он было замахнулся и на него, но… Нет, этот не дурак. Но кто? Вспомнил, как несколько дней назад звонил ему. Из издательства прислали письмо с предложением переиздать книжку Гукана, но просили сделать некоторые поправки. Шикович разозлился: в издательстве считают, что поправки должен делать он, «литературный писарь». Нет, хватит! Не нужен ему легкий гонорар! Да, наконец, никакие поправки не спасут книги, пропитанной духом культа личности. Кирилл как-то просматривал ее, и ему гадко становилось, что десять лет назад он мог это писать.

Он сказал Гукану по телефону:

— Я отвечаю в издательство: книга требует коренной переработки, а потому о переиздании ее в ближайшее время не может быть и речи. Согласен, Семен Парфенович?

Гукан долго не отвечал, но в трубке было слышно его тяжелое дыхание. Наконец он сказал далеким осипшим голосом:

— Я вас прошу зайти ко мне. Нам надо поговорить.

Шикович не пошел: «Тебе надо — приходи сам»..

Теперь он думал, что ему следует все-таки пойти и вызвать Гукана на откровенный разговор. Однако знал, что после письма, которое показал ему Тарасов, и особенно после истории с квартирой для Зоей ему трудно будет говорить с этим человеком. Он испытывал к Гукану не только неприязнь, но и нечто похуже. Однако исследователь в любых условиях должен оставаться объективным. Возьмут чувства верх над разумом — до истины не докопаешься.

«Надо сходить, — решил он, стоя у застекленной двери, выходившей на маленький балкончик мансарды. По желтому покатому полу балкона катились дождевые слезы… Простор луга, старица, лозняки тонули в туманной мгле. — Нет, сперва надо расспросить Зосю. Чертов Ярош! Как он оберегает ее!»

Потом вспомнил о том, что рассказала ему жена: Ира влюблена

в Тараса, а тот увлекся этой рыжей сестрой. Валя говорила о Маше не очень доброжелательно, а он, Кирилл, подумал тогда, да и сейчас думает, что Тарас сделал правильный выбор. Если б должен был выбирать он, Кирилл Шикович, он тоже выбрал бы Машу. Он не сказал этого жене. А теперь почувствовал себя виноватым перед собственной дочерью. Попробовал отогнать все эти мысли, заставить себя работать.

«Я возьму тебя, Кирилл, за шиворот и посажу за стол. Ты просто лодырь. Ты чудовищный лодырь, таких, надо выгонять из того общества, которое мы построим, — безжалостно корил он себя и тут же придрался к собственным словам: — А куда ты его выгонишь? Гони прочь самого себя. Под дождь его, собачьего сына!» И он вышел под дождь, стоял, пока не намокли волосы и не потекли струйки по лицу, по шее, за воротник куртки.

Нет, в такой дождливой тишине работать невозможно! Взглянул на часы. Спрятал их под газетой, когда садился работать, чтобы не посматривать, не отвлекаться. Часа два уже вертело его бесконечное течение мыслей. Мозг устал, просил отдыха. После легкого завтрака захотелось поесть основательнее. Но он решил держать себя на полуголодном пайке и не захватил ни колбасы, ни ветчины, ни сала — ничего солидного. Все помыслы сосредоточились на еде. Ужас! Не может справиться с собой.

Кончилось тем, что он завел машину и укатил в город. По дороге решил назло Ярошу заехать прямо к Зосе и наконец попросить ее рассказать об отце все, что ей известно.

Кирилл знал, что Ярош вчера улетел в дальний район на срочную операцию. А потому удивился, когда на безлюдной Пушкинской увидел одинокую мощную фигуру в элегантном черном плаще, который Ярош купил в Брюсселе, когда ездил на конгресс хирургов. Почему он здесь? Куда идет? Гуляет под дождем? Шикович добрую минуту ехал с ним рядом, и Ярош не обратил внимания на машину. Кирилл обогнал его, остановился, вылез на тротуар.

Ярош шел на него, точно слепой. Вот-вот собьет с ног, раздавит, как тяжелый танк. Приблизившись, посмотрел, как будто его внезапно разбудили. Произнес:

— А-а? Кирилл засмеялся.

— Ты что, с похмелья? Накачали в районе?

Ярош провел мокрой ладонью по лицу и сказал со злостью:

— Дурак!

У Кирилла дрогнуло сердце: неужто несчастье с Зосей?

— Идем в машину. Дождь.

Ярош послушно опустился на переднее сиденье. Машина под его тяжестью осела. Ярош повернул к другу мокрое лицо.

— Я давно уже, Кирилл, ничего подобного не переживал, — сказал он с доверием и глубоной печалью.

— Что случилось?

— Они скончались у меня на столе,

— Кто?

— Дети. Оба. Два мальчика. Братья. Одному девять, другому семь. Если бы мне удалось прилететь хотя бы часа на два раньше! Одного безусловно удалось бы спасти. Неповоротливые идиоты и там, в районе, и здесь, в облздраве! Два часа организовывали вылет… Я из них душу вытрясу за этих детей!

— А что с детьми?

— Мина. Вытащили из речки. И как водится, стали разбирать. Знаешь, старший, Миша, был в сознании. Все спрашивал: «Дети целы? Как Алешка?» Там были младшие, и они отгоняли их от себя, чувствуя опасность. Ему разорвало живот. Диме осколком пробило шею. Засыпая под наркозом, он сказал Миша: «Ох, попадет мне от мамы!» — Ярош закрыл ладонями глаза, покачал головой, повторил: «Ох, попадет мне от мамы!» Ужасно, Кирилл! Никогда еще я не был так бессилен перед смертью.

Шикович молчал. Что говорить? Его потрясла и сама трагедия, и то, как ее переживает человек, тысячу раз видевший смерть. Они долго сидели молча.