Сестры

Саммерс Кортни

– У нас много посетителей, и запоминаются только те, с которыми явно что-то не так. – Она пожимает плечами. – Может, он и заходил, но я бы все равно его не узнала.

Ложь я за милю чувствую. Это не супергеройская сила, которая появляется вместе с заиканием. Если ты всю жизнь слушаешь вранье, тебе не стоит труда его распознать.

Руби лжет.

– Он г-говорил, ч-что был з-з… завсегдатаем. Знал Р-Рэя.

– Ну я-то не Рэй. Я его не знаю. – Она отдает мне снимок, и внезапно ее голос становится сахарным: –

Знаешь, папочка бросил нас, когда я была еще младше тебя. Поверь мне, иногда это к лучшему.

Я закусываю губу, потому что иначе не сдержусь и ляпну какую-нибудь гадость. С усилием перевожу взгляд на кофейную лужицу на столе и прячу ладони, чтобы Руби не увидела, что они невольно сжались в кулаки.

– Говоришь, он часто тут бывал? – спрашивает Руби.

Я киваю.

– Дай-ка мне свой номер.

– У м-меня нет м-мобильного.

Она вздыхает, задумывается на секунду, а потом вытаскивает из-под стопки салфеток меню с блюдами на вынос и указывает на телефонный номер.

– В общем, я буду присматриваться к гостям. Если что, звони, и я скажу, видела я его или нет. Конечно, обещать ничего не могу. – Она хмурится. – У тебя правда нет мобильного?

Я качаю головой. Руби скрещивает руки на груди. На ее лице написано, что она ждет благодарности, но это только раздражает. Я складываю меню пополам и засовываю его в рюкзак вместе с фотографией. Пытаюсь не замечать разлившийся по телу жар и жуткую досаду от того, что я не получила желаемого. Паршиво проигрывать, но еще паршивее признавать поражение.

– В-вы врете, – из упрямства говорю я.

Руби долго смотрит на меня, не произнося ни слова, а потом выдает:

– Знаешь что, малая? И не думай сюда звонить. Допивай кофе, и чтоб глаза мои тебя не видели.

Она уходит на кухню, а я провожаю ее взглядом.

Молодчина, Сэди. Что теперь делать, тупица ты эдакая?

Что теперь делать?

Я медленно выдыхаю.

– Эй, – окликают меня. Голос кажется слабым, неуверенным. Я поворачиваюсь и встречаюсь глазами со своей соседкой. – Впервые вижу, чтоб кому-то удалось поймать Руби на лжи.

Я быстро справляюсь с блоком и говорю:

– Вы з-знаете, п-почему она с-сказала неправду?

– Я тут недавно. Но уже знаю, что при желании она бывает той еще стервой.

Девушка опускает взгляд на свои ладони. У нее длинные острые розовые ногти. Я вдруг представляю, как она кого-то ими царапает. Любую мелочь можно использовать в качестве оружия, если у тебя достаточно мозгов.

– В общем, есть один парень… Иногда он торчит за закусочной, иногда – на заправке… А если его оттуда прогоняют, он ошивается у мусорных баков на парковке. Его зовут Кэдди Синклер. Высокий такой, худой. Может, расскажет тебе что-нибудь.

– Он н-наркодилер? – спрашиваю я, но ответ и так ясен, поэтому она молчит.

Я сползаю со

стула и бросаю на стол пятерку. Теперь я знаю, что делать дальше.

– Спасибо за п-помощь.

– Да пока не за что. Он ничего не делает забесплатно, и к нему обращаются, если только совсем прижмет. Так что подумай хорошенько, нужно тебе это или нет.

– С-спасибо, – повторяю я.

Она тянется к моему недопитому кофе, сжимает кружку в руке и с горечью произносит:

– Знаю я кое-что о пропавших отцах.

– Ты пришла за фирменным блюдом от Руби?

Этот неприятный голос обволакивает меня, точно слизь. Я иду от островка света в сторону длинных вытянутых теней грузовиков на парковке, пока не оказываюсь лицом к лицу с Кэдди Синклером. Его не было ни в закусочной, ни на заправке, и в итоге я нашла его у мусорных баков. Стоит, прислонившись к контейнеру. В темноте мне даже поначалу кажется, что он внушительных размеров, но потом глаза привыкают, и я вижу, какой он на самом деле жалкий и тощий. У него затуманенный, безжизненный взгляд. На заостренном подбородке – небрежная щетина.

– Н-нет.

Он поднимает ко рту длинные пальцы с сигаретой и делает затяжку. При виде малинового кончика сигареты по спине пробегают мурашки: я вспоминаю один случай, связанный с Китом. Не хочу вдаваться в подробности, но после этого у меня на шее остался шрам, и я еще долго боялась огня. А когда мне было четырнадцать, я заставила себя взять пачку спичек и целый вечер жгла одну за другой. Руки дрожали, но я справилась. Всегда забываю, что любой страх можно победить, и стараюсь чаще себе об этом напоминать. По-моему, это лучше, чем вообще ничего не делать.

Кэдди бросает окурок на асфальт и растаптывает его.

– Тебе мамуля не говорила, что не стоит поздно вечером разговаривать с опасными дядьками?

– К-когда встречу оп-пасного дядьку, б-буду им-меть в виду.

Мэй Бет всегда говорила, что у меня проблемы с инстинктом самосохранения. «Тебе и смерть нипочем, лишь бы последнее слово оставалось за тобой».

Мало мне быть заикой – я еще и в каждой бочке затычка.

Кэдди медленно подвигается ближе и бросает на меня мутный взгляд:

– То-то-то-точно бу-бу-бу-будешь?

Меня много раз передразнивали, но я все равно хочу задушить Кэдди его собственным поганым языком.

– Мне н-н-н… – начинаю я.

«Успокойся».

Мне хочется ударить себя за эту мысль. Какое там «успокойся». Это слово говорят люди, которым нечего сказать. Будто заикание как-то связано с гребаным внутренним спокойствием. Даже Мэтти никогда не просила меня успокоиться.

– Мне н-надо с в-вами поговорить.

Он откашливается и выплевывает мокроту на асфальт. Меня передергивает от отвращения.