Сети зла
Шрифт:
Даже многие дома горожан стояли на фундаментах атлантских построек. И неудивительно. Пожалуй, Тартесс был единственным существующим городом, про который было достоверно известно, что основали его жители Атлантиды.
Династия местных царей происходила по какой-то боковой линии от владык Атлантиды и поэтому пользовалась уважением даже в Александрии. («Впрочем, – не без ехидства подумала Орландина, – за давностью лет теперь уже не понять, кто там от кого происходит».)
Они побродили по городу, посмотрели на тот самый храм бога моря.
Признаться, он ее разочаровал – просто грубо обрубленная скала, украшенная выветрившимися барельефами, изображавшими акул и
Стир блистал красноречием, особенно поэтично повествуя о тех временах, когда атланты поклонялись тут своему богу-прародителю, что являлся им не иначе как под видом дракона, страшного допотопного зверя, изображение которого красовалось на королевских знаменах и вырезалось жрецами над дверями их храмов.
Окажись на месте Орландины ее сестра, не только набожная, но и начитанная, то наверняка у них бы вышел исторический спор, переходящий в богословский, и, чего доброго, послушница еще бы и уличила собеседника в невежестве. Но в лице амазонки он нашел благодарную слушательницу. Ибо за всю жизнь она прочла ровным счетом четыре книги. Первой был находящийся на грани приличия роман Клавдия Готического «Хотела и сумела» про приключения приехавшей в Александрию чернокожей принцессы, задушившей изменявшего ей белого мужа. Второй – «Краткий новейший стратегикон», содержавший описание войн, которые вела Империя за последние двести пятьдесят лет. Третьей – «Полный устав караульной и пограничной службы»: именно по нему она училась грамоте. Четвертой был учебник «Лечение болезней, от разврата и любострастия проистекающих» великого медика Везалия, с великолепными цветными иллюстрациями, издания Александрийской Академии. (Это была книга ее мужа, и под ее впечатлением Орландина заявила Клеору, что если узнает, что он посещает публичные дома, то самолично прирежет.)
Между делом Стар рассказывал и о себе. Хотя и являясь коренным баварцем, был он не аллеманом-германцем, а кельтом, которых тоже немало жило в тех краях.
При Атаульфе их сильно обижали, хоть и не так, как иудеев или артанийцев (или, к примеру, негров), так что семья Стира, когда-то богатая, ныне жила довольно скудно, что во многом и толкнуло его избрать карьеру странствующего артиста. Но не только это.
– Понимаешь, – пояснил бард, – я ничего плохого про свою родину сказать не хочу, но у нас певцу или поэту приходится нелегко. Народ в Баварии хотя и добрый, но ничем, кроме пива и колбасы, не интересуется. У нас даже самый захудалый подмастерье колбасника считается выше того, кто сочиняет стихи – будь он хоть вторым Гомером или Вергилием. Даже мои братья кельты уже почти все стали такими же. Что мне там делать? Только что вот сочинять стишки, восхваляющие это пойло?
– «На свете нет наверняка напитка лучше, чем пивка…» – с насмешкой процитировал он. – «А тот, кто пьет не его, а вино, не есть человек, а есть…» Ну, ты сама понимаешь. Между нами говоря, баварское пиво – едва ли не худшее, которое я пил.
– Это верно, – глубокомысленно подтвердила Орландина. – Это ты прав. Поганее германского пива ничего придумать невозможно.
И в самом деле, хотя аллеманы и предпочитали пиво всем прочим напиткам, но варили его хуже всех. Ну, как можно сравнить баварское или франкский бриттер хотя бы с превосходной «О'Болонью», которую варят собратья Стира, кельты, по куявским рецептам? (В переводе с их языка это значит «Сын Болоньи».) Или с эйринским «Магнатом»?
Пока они прогуливались, Орландина. слушая излияния певца, не забывала машинально отслеживать окружающую обстановку, отмечая то узкий, почти неприметный
Стир тоже внимательно изучал, но, естественно, не возможные пути отхода и места засад, а собеседницу.
Причем сказать, что он «бросал на нее похотливые взоры» (как пишут в романах), было нельзя. Скорее это был восхищенный взгляд художника на статую. Ибо прежде певцу не приходилось близко общаться с подобными девушками.
Тихонько вздыхая про себя, он ловил взором то сильный разворот плеч, переходящий в такую же сильную шею, то матовый приятный загар кожи и аппетитную округлость бедер, когда ветер обтягивал шаровары на ее ногах.
А когда расстегнутый жилет распахивался, можно было увидеть, что грудь ее под суровым полотном упругая и задорно торчащая – ведь под рубахой у девушки по привычке не было надето ничего.
Орландина этих взглядов не замечала.
– А ты каким богам молишься? – спросила она, чтобы поддержать умную беседу.
– Я атеист! – гордо изрек он. – В богов не верю!
– Ну хоть не христианин, – вздохнула воительница.
Как можно не верить в богов, она не понимала, но не уподобляться же сестренке и не устраивать проповеди среди улицы!
– Ты не любишь христиан?
– Нет, почему же… – вдруг смутилась Орландина. – У меня сестра христианка. А почему ты спросил?
– Да у меня у самого родители христиане. Я во многом ушел еще и поэтому. Меня в монахи отдать ведь хотели, чтобы наследство не делить. – Вдруг Стир задумался. – Послушай, м-м-м… Ласка, – неуверенно начала он, – ты не против, если я почитаю тебе свои стихи? Понимаешь, – словно оправдываясь, продолжил он, – я тут написал несколько новых песен, а показать их некому. Видишь ли, это песни, как тебе сказать, не для кабаков и тех женщин, которые обычно там бывают. Не кухарке же на постоялом дворе мне их исполнять?
– Ладно, валяй, – со снисходительным вниманием бросила Орландина, надо сказать, отчасти даже польщенная – все же парень считает ее повыше обычных веселых девок. – Если только они, конечно, не о нефритовом стебле с яшмовыми вратами цвета утренней зари и всем таком в этом роде.
Стир уставился на Орландину так, словно она объявила, что приходится родной дочерью святому Симарглу.
– Ты знакома с поэзией Чжунго и Ниппон? Только там употребляют такие, хм, выражения.
– А то ж? – как можно небрежнее пожала Орландина плечами. – Ты что думал – я дикая совсем? – И добавила, непринужденно соврав: – У нас в полку служил один мужик из Чжунго. Говорят, тамошний беглый принц. А может, врут…
– Ну, хорошо, слушай.
И, присев на парапет, он запел:
Десять стрел на десяти ветрах,Лук, сплетенный из ветвей и трав.Он придет издалека,Меч вождя в его руках.Белый волк ведет его в тот лес,Белый гриф следит за ним с небес,С ним придет единорог,Он чудесней всех чудес.Десять стрел на десяти ветрах,Лук, сплетенный из ветвей и травОн придет издалека,Он чудесней всех чудес.Он войдет на твой порог —Меч дождя в его руках.