Северка
Шрифт:
А иные бросают орущую собаку на дороге и встают за дерево, в глубине леса.
Лесная дорога вьется и не видна сразу вся. Но как только я вижу впереди собачника, сворачиваю на ближайшем перекрестке. Один собачник присел на бревно, скрытое кустами. Спиной ко мне. Собака бегает рядом, но не видна с дороги. Дяденька пошевелился, и я заметил его, перешел на шаг и остановился. Он посидел, оглянулся в мою сторону и ушел.
Однажды мимо меня прошли два курсанта военного училища. Услышал:
'…зачем мне это надо, не буду бегать, раз так…'. К слову сказать, на этой же дорожке как-то навстречу мне шли два
С выпавшим снегом стало легче. Собак хорошо видно заранее.
Иногда приходится бежать не кольцом, как всегда, а менять маршрут, но дистанцию стараюсь сохранить. Иногда приходится минуту, две ждать или идти пешком за собаководом, ожидая пока он свернет или пройдет перекресток.
Когда я привык к собакам, наводнившим дальний лес, и стал по-всякому обходить их, собаководы стали запирать меня на некоторых участках: спереди, сзади, и на ближайшем перекрестке тоже идут.
Тропинки многие занесены, и я вынужден залезать в сугробы искать тропу или пропускать их.
Это в лесу, но и в городе тоже собаки прыгают. Зачастили что-то. В местах, где полтора года до сих пор ходил – и ничего. И даже на нашей лестничной клетке на меня прыгнула борцовская собака с грустным мордоворотом. За полтора года раза два видел ее. Она живет в соседней квартире, а хозяева ее ездят на 'Волге' с триколором и надписью 'мвд'. А тут вдруг через день, два стал встречать. Я побаиваюсь ее, стараюсь не заходить с ней в подъезд, если крутится рядом. От такой не спасешься. Видел ее желтый клык, который стукнул по моим часам.
Приключения затухают. Позади почти не ходят, на пятки не давят – почти не бываю в метро. Раза два, три в месяц плюнут сзади. Хмурые парочки пацанов, идущие навстречу по середине дороги, тоже исчезли.
Исчезли сумасшедшие и велосипедисты. Автомобили не пролетают в шаге с бешеной скоростью. Иногда смотрят, что покупаю. Чаще всего влезают в очередь передо мной. В основном тетеньки среднего возраста. Судя по одежде и поведению не городские. На лице – тоска, злоба и боль.
Захожу на рынок и пять, шесть вьются за мной стайкой.
Кто-то оторвал дверцу у моего почтового ящика. Кладут туда окурки и другой мусор.
У входа в подъезд повесили листок с загадочными загогулинами. На иероглифы не похоже.
В лесу видел песчанку. Это маленькая круглая мышка. Бегу, что-то мелькнуло в листве сбоку. Остановился. Показалось, или нет. Нет.
Прыгает, колобок. Шкурка желто-бурая, сливается с опавшими листьями.
У кустов, при входе в лес стоит дяденька, чего-то ждет. Когда я приблизился, он сорвал черную ягоду и внимательно стал рассматривать ее. Как бы это объяснить, в общем, он держит ягодку так, будто приглашает и посторонних подивиться. Ровно год назад я рвал эти ягоды. Через два часа возвращаюсь из леса, а на этом месте, на аллеях два рабочих газонокосилкой стригут траву. И траву я тоже год назад заготавливал. На следующий день выпал снег.
По телевизору показали документальный фильм, как в Корее население ест листву и кору деревьев.
По
А в новом году, году обезьяны, уже второго числа января, газета
'Телеглаз' с телепрограммой, публикует фотографии: пять лиц Джорджа
Буша и рядом пять морд обезьяны, для сравнения.
Две недели назад в лесу набрел на большую нору. Лисья или нет, не знаю. Трехметровый прутик уходит внутрь весь. Купил полкилограмма куриных голов и яблок и отнес в лес. Ходил, ходил, нору так и не нашел. Положил на пенек у звериной тропки. А яблоки отнес на заячью стоянку, где летом было много объеденных польских грибов, и на земле лежала горсть зеленых яблок.
Ходил к лебедям, носил геркулесовую кашу – не едят, а пряник понравился. На пруду появился первый лед. Уток он держит. А лебеди наваливаются на лед грудью, и он лопается. Около большого старого дерева стайка синичек. Протянул руку, сели две. На плечо еще одна.
Лазают по куртке. Садятся на кроссовку (шнурки), на брючину. Одна сидит на краю куртки и заглядывает под нее, свитер там или пуловер.
Потом она полезла по куртке вверх до подбородка. Другая копается в волосах на затылке, третья клюет в ушную раковину. Слышно, как еще одна топает по рюкзаку на спине. Геркулесовую кашку не едят.
Некоторые берут с рук боярышник. Кашку жадно едят вороны, зорко смотрящие за мной с веток.
У старых лип меня вновь облепили синицы. Одна висит на краю рукава, заглядывает внутрь. Другая прыгает по кроссовке, третья щиплет хлеб в руке. Припрыгала белка. Протягиваю хлеб, не берет.
Лазает по стволу кругами и не убегает. Вижу – в дереве дупло.
Отступил на шаг. Белка уселась рядом с дуплом. Три раза она сунула головку в дупло и в ту же секунду высунула – не доверяет. После третьего раза она смекнула, что я белок не ем, и влезла в дупло по попу. Вылезла с фундуком во рту.
Хожу к синицам, уткам и лебедям раз в два, три дня. Беру с собой четвертинку черного (он с добавками пшеничной муки, а белый я не покупаю). Синицы не всегда берут хлеб, садятся на пальцы и долбят ладонь, как дерево или щиплют кожу. Хлеб едят утки, лебеди, иногда белки. Сажусь на корточки. Она подбегает и кладет свою лапку на ладонь, чтобы лучше рассмотреть, что там. Мне нравится эта доверчивость. Недалеко от ив с дуплом дом музей Паустовского.
Кошку у ветлечебницы кто-то щедро подкармливает. Толстая стала.
На берегу пруда между утками ходят одна, две вороны. Они проворнее, первыми разглядывают брошенные кусочки хлеба, сливающиеся с пестрой опавшей листвой.
Мурмяша тимошечный.
В начале ноября на коврике у соседней квартиры сидит котенок. Днем возвращаюсь из леса – сидит. Вечером приоткрыл дверь – сидит на марш ниже, на тряпочке. Вышел, погладил его. Чуть позднее слышу: под дверью мяукает. Открываю:
– Ты все пела, это дело, так пойди же, попляши! Серый. Положил ему гречневой каши и размоченный в воде хлеб – не ест. Сходил на рынок, принес творожной массы с изюмом. Урчит, ест. Утром, когда выходил на пробежку, его не было.