Северка
Шрифт:
С почтальонством у меня появилась не только возможность читать. В моей комнате стоит тумбочка, в которой держу письма от родных.
Красноармейцам разрешается носить письма из дома в кармане, но немного и без конвертов. Ежедневные поездки на 16-ю площадку скрашивают жизнь. Иногда приходится отклоняться от постоянного маршрута. Или везут вместе с сеном куда-то или с киномехаником за новыми лентами. Никакого жилья на всем пути нет, военный полигон на сотни километров. На всем пути в город, на протяжении пятидесяти километров встречаются три домика у переезда через железную дорогу и учебный батальон: казарма
Сидя в кузове, каждый раз смотрю в окно, хотя езжу этой дорогой десятки раз. Однажды со мной ехал красноармеец попутчик. Он прослужил на площадке почти год безвыездно, ведь никаких увольнений в дивизионе нет. Некуда увольняться. Пока ехали, красноармеец жадно смотрел в окно, а за окном только трава, деревья и кусты.
В лесу нет сплошного лишайника, он местами похож на подмосковный.
Только нет дорог. Еле заметные тропинки – не лысые, а лишь примятый мох или трава. Много мха. Он стелется по земле, покрывает упавшие стволы, продолжается за ними, как будто кто-то бросил зеленый ворсистый ковер. Идти мягко и тихо. В московских лесах ходьбу смягчают сосновые иголки, полностью покрывающие тропинку, конечно, если гуляющих немного, и они не стерли их. Много черники, брусники, клюквы. Черника везде. Но собирать ее уходим далеко, в те места, где черничные кустики становятся синими от ягод. В ход идут комбайны.
Они ускоряют сбор. Комбайн это металлическая коробка с ковшом и забралом, чтобы сорванная ягода не выпадала. Солдатская фляга набирается комбайном за несколько минут. Вообще подобное мероприятие возможно только рано утром, часа в четыре, когда комары еще спят, а сам стоишь в наряде по казарме, распорядок тебя не касается. И, разумеется, когда ты уже ходишь в старослужащих. После утреннего ягодного похода идем в столовую, берем положенный сахар и размешиваем его с черникой – это потрясающе.
Поздней осенью снарядили специальную группу за клюквой. Сначала мы долго ехали в грузовиках, потом минут сорок шли по лесной тропе. И вот перед нами болото – огромная поляна, затянутая мхом с редкими торчащими палками высохших деревьев. Надеваем на ноги чулки от ОЗК.
От берега болото отделяется узкой полоской жижи, ее нужно перепрыгнуть, и встать на качающийся мох, который легко держит человека. В тридцати шагах впереди кочка, в голубой дымке, размером с клумбу. Одна, другая. Подходим ближе – голубика. Кустик голубики похож на черничный, только чуть выше и ствол толщиной с палец. На кусте совершенно нет листьев, голые ветки с голубыми крупными ягодами. Голубика крупнее черники и вкуснее.
Но наша цель – клюква. Вокруг под ногами ковер из моха, по которому разбросаны темно-красные и фиолетовые бусинки размером с крыжовник. Кажется, будто клюква 'лежит' на мху. А если его раздвинуть руками, видно, что ягодка держится на тонком стебле, высотой сантиметров десять, как и сами стебли мха. Несозревшие ягоды белые или бледно-розовые. Они до поры согнули свои головки и прячут их во мху. Зрелые ягоды клюквы
Мы собираем клюкву в чехлы из-под чулок ОЗК специальными клюквенными комбайнами. У них полозья скользят по мху, приминая его, в щели между полозьями попадают ягодки и, отрываясь, остаются в лотке. Всю добычу сваливаем в общий вещмешок. На обратном пути вещмешок несет красноармеец впереди меня. Вижу, как покраснело дно, а снизу сочатся красные капли.
В лесу море подберезовиков. Стоит только сойти с бетонки и перепрыгнуть кювет. Грибы в лесу никто не ищет, их просто собирают.
Когда-то в Непецыно смотрел фильм 'Морозко'. Иванушка идет лесом, вокруг стоят мухоморы по колено с громадными шляпками. Не смотря на небольшой возраст, нам уже приходилось собирать грибы, и мы понимали, что режиссер Роу пудрит детям мозги. А теперь я вижу, что такие грибы бывают. Москвич в это не поверит, пока сам не увидит.
Хорошо бы с чем-то сопоставить размер шляпки, чтобы легко вспомнить потом, в Москве. Наконец нашел – фуражка! Есть подберезовики с еще большими шляпками, но они лежат на земле – ножка не выдерживает.
Белых не находил, подосиновики такие же большие, но встречаются реже. Каких-то других: сыроежек, поганок – не встречал, впрочем, случаи поискать грибы предоставлялись не часто.
Если нет попутной машины, я хожу за почтой пешком, сокращая дорогу через лес. В руке чемодан для писем и журналов. На обратном пути набираю в чемодан двадцать, тридцать подберезовиков. Комары облепили кисти рук и затылок. В правой руке чемодан, в левой – три подберезовика – не будешь же из-за каждого гриба открывать чемодан, да и вон еще растет. Хлопаю комаров сразу горстями. Если быстро идти, есть вероятность от них оторваться. Ни жарить, ни сушить грибы я не буду. Но как не сорвать эту красоту? Кому-нибудь отдам, пожарят. Лучше всего жарить в карауле, в свободную смену. И сушат тоже. Один знакомый солдат насушил за лето ящик и отправил домой, добрая душа.
В 87-м Москва простилась с Анатолием Папановым и Андреем Мироновым.
Фильмы нам показывают в воскресенье, и кажется в субботу, точно не помню. Крутят в основном идейные ленты. В нашем клубе я впервые посмотрел 'Неисправимый лгун'. Этот фильм 73 года, но за 13 лет я ни разу не видел его. Как хорошо посмотреть на родные места – в двух эпизодах уголок хореографического училища и сквер перед ним, вторая
Фрунзенская улица, поликлиника и магазин 'Ковры'. Другие места не узнал, кроме площади Гагарина.
И другой фильм запомнился – 'Минин и Пожарский'. Очень трогательный, черно-белый. Особенно один аферист там все мелькал с чайником, кипяточку искал и ни в какую не соглашался за Дарданеллы воевать.
Записался в библиотеку. Вообще-то солдаты не читают книг – когда, и где их держать? Но у меня есть место – моя каморка, и время для чтения тоже есть. Взял двухтомник истории дипломатии. Интересно, но ничего не запомнилось. В библиотеке много редкой литературы сталинской, хрущевской. В Москве, на повороте к моему дому стоит киоск Союзпечати. Когда-то я покупал в нем фотографии Андрея