Северка

Соловьев Николай Яковлевич

Не знаю, так ли это.

С Мишкиным вышел однажды случай. Он дежурил по дивизиону. А я был дневальным, занимался какой-то работой. Прокричали 'Рота, отбой!', свет погас, но жизнь и хождение в казарме еще продолжается, за окном светло, весна. Мишкин ходит в нашем расположении между кроватями.

Остановится у Лешкиной, постоит, постоит и отходит. И опять круг и опять стоит у Лешкиной кровати. В третий раз Мишкин даже нагнулся к

Лешкиной голове. Послушал, откинул одеяло, а под ним шинель. Лешка положил шинель, как будто на боку спит, и ноги в коленях согнуты. А сам Лешка где-то вне казармы закусывает.

В сильный мороз караульные, идущие на

зону надевают овчинный тулуп длиной почти до пола. Он настолько большой, что может обернуть двух человек. Поднятый воротник торчит выше ушанки. Тулуп надевается прямо на шинель. На ноги караульные обувают толстые и жесткие валенки. Подошва у них не плоская, а закругленная. Ходишь, ходишь, и через некоторое время стопа устает. Но теплые.

Раз с Васькой нам выпала смена, когда пришлось ходить в столовую за едой для караула. Три блюда в судках и бачке и хлеб. Пока получали в столовой свои порции, все куда-то разбрелись. Нас оставили на кухне наедине c большой грудой куриных тушек. Васька – хозяйственник, он спрятал курицу за пазуху. На обратном пути у караульного помещения Васька зарыл ее в сугроб, вечером пожарим, говорит. А вечером он не смог ее найти.

Однажды мы надругались над Васькой. Кто-то узнал, что он понаставил банок у берез за казармой – собирает березовый сок. Мы вчетвером отыскали его банки. Сока ни в одной из них пока нет. Одна банка трехлитровая. Эта трехлитровая и вдохновила Лешку. Он взял ее и зачерпнул мутной воды с прошлогодними листьями и иголками из ближайшей лесной, канавы щедро, литра на два и поставил на прежнее место. Я уже тогда смеялся. Меня послали уговорить придти Ваську, а сами залегли за бугорком вблизи.

Васька красит в белый бордюры у дороги.

– Вась, говорят, ты березовый сок собираешь? Давай посмотрим, а?

– Не, не могу, я занят, потом…

Я не отстаю. Наконец Васька согласился и мы пошли. Как он увидел трехлитровую, глаза его загорелись:

– Цельний банка! Цельний банка! – засунул голову и стал пить. Я взялся за березу, чтобы не упасть. Тут из-за пригорка вылезли визжащие красноармейцы…

Лешка вообще настоящий хулиган. В бытовой комнате, где солдаты подшивают подворотнички, стригут друг друга или чинят сапоги, он берет чей-то каблук и размашисто, по-хозяйски прибивает его к полу огромным гвоздем, пока нет владельца. Или прибивает к полу кем-то забытую гимнастерку, в нескольких местах для прочности.

Однажды ночью мы стояли в оцеплении. Зима, стоять очень холодно.

Как правило, стоим на перекрестке. Задача у нас такая: если появится колонна наших тягачей, приостановить другой транспорт. Когда пройдут тягачи – секрет для нас. Нас выставляют в десять вечера, а проходят они утром. Места такие глухие, что за всю ночь мимо постового может ничего не проехать. Мы одеты тепло – под шинелью телогрейка, на ногах валенки. И все-таки часа на морозе не выдержишь. Все стараются погреться в ближайшей будке у железнодорожного переезда, где сидит солдат-железнодорожник. Нас трое. Разбились на смены: одна сидит, караулит тягачи, другая ложится спать прямо на деревянном полу.

Яркий свет лампы в лицо – не помеха. Спать тянет еще и от мороза.

Лег, автомат на груди, магазин без патронов, конечно. Сквозь дрему чувствую, что-то неладное. Открываю глаза – прямо на моем животе делают неполную разборку моего же автомата. Пружины вытащили, магазин, еще железки какие-то. Не даром мне привиделся отвратительный сон, будто я целовался с нотариусом и двумя адвокатами.

Во время отбоя в казарме Лешка

подходит к моей крайней двухъярусной кровати и наклоняет ее. Я лежу на верхнем ярусе. Чтобы не упасть, обеими руками цепко хватаюсь за края кровати. Так как руки заняты, остается только орать на Лешку, как папа Карло, а он ржет: – Меньше пены. Через десять минут он отпускает кровать, я спрыгиваю и ношусь за ним в исподнем вокруг блока с кроватями.

Носимся по уставу – на одного линейного дистанции. Догнать Лешку невозможно. Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда медведь бежит за мной…

В караульной кухне много тараканов. Потому что тут всегда тепло и в шкафу всегда лежит хлеб. Они не боятся выбегать на обеденный стол днем, когда караульные едят.

Лето, середина июля. Ходим по зоне с Лешкой караульными. Среди высокой травы колодец без люка. Сто раз проходил мимо. Посмотрел вниз: на дне что-то белое. Интересно. Спустился по лесенке, пнул сапогом – снег. А на улице двадцать восемь тепла. Лешка залез на вышку, с которой видна космическая площадка. А мне что-то не интересно. А может, и зря не полез, посмотрел бы на леса, сопочки.

Свой второй новый год в армии я встретил в карауле.

Наряд посыльным. Весь день куда-то посылают далеко или близко.

Чтобы быстро выполнять поручения, нужно как минимум знать фамилии всех офицеров, сержантов, а лучше и всех красноармейцев. Утром посыльный встречает входящего командира дивизиона криком: 'Смирно!

Дежурный по дивизиону на выход! Я сказал на выход!!'. Кричать нужно уверенно так, будто на ногу упала батарея отопления. Вечером посыльный моет полы в штабе. Посыльный подчиняется сержанту – помощнику дежурного по дивизиону. Есть ходят по очереди: сначала дежурный офицер в офицерскую столовую, потом посыльный с помощником в солдатскую. Возвращаемся с помощником после обеда. У входа в штаб стоят незнакомые три офицера, хихикают, старший – майор. Мы отдали честь, и зашли в штаб. На втором шагу из глаз, носа и рта одновременно начинает течь влага. Это от газа, называется он

'Черемуха', против перхоти. Им наполнен весь коридор. Сержант шапкой закрыл лицо и я как он, и пробежали в комнату дежурного, к телефону.

Это те самые офицеры на пороге штаба провели учения – зажгли слезоточивую шашку. Хорошо, что мину не поставили. Кроме нас с сержантом в штабе было всего человека два – телефонист и кладовщик.

Ни командира, ни начштаба, ни замполита, ни каких-то других офицеров.

В армии есть поощрения, о которых многие солдаты мечтают. У каждого они свои. Кому-то хочется получить очередное звание, кого-то интересуют значки 'классный специалист', 'воин-спортсмен',

'физик-теоретик', кому-то хочется в краткосрочный отпуск домой. О доме мечтают бывшие десятиклассники из хороших семей или красноармейцы – мужья, красноармейцы – отцы, их не так много. Мне тоже хочется в отпуск. Неужели не отпустят? Мне не нужны погремушки или звания. Прослужил я год – срок как раз подходящий, а ближе к дембелю будет не интересно ехать. На гауптвахте не был, вне очереди нарядов не получал. Получил кучку мелких благодарностей за постоянные складные статьи в 'боевой листок' всех пяти отделений группы об ужасах империализма и затянувшихся массовых удоях в стране. Выступил на комсомольском собрании, где заклеймил комсорга дивизиона, прапорщика позором и нехорошими словами. На какой-то слет ездил в часть вместе с семью красноармейцами от дивизиона.