Сезам, закройся!

Хмельницкая Ольга

– Может, открыл что-то? Случайно? Какой-нибудь стимулятор мозговой деятельности?

– Вряд ли, – покачала головой женщина, – все известные науке стимуляторы влияют на эмоциональную сферу, уменьшая при этом остроту разума. Кроме сахара, конечно. Сахароза реально улучшает мозговую деятельность и производительность труда. Но ненамного.

– Может, в институте есть кто-то другой гениальный? Ученый, находящийся в тени?

– Сомневаюсь, – хмыкнула Чабрецова. – Самым умным из них был Комиссаров. Я скорее поверю, что он сделал какое-то эпохальное открытие, после чего его и убили. Он ведь был открыт и доверчив, как ребенок.

Полковник сделал

большой глоток чая и доел пирожное.

– Значит, у нас вырисовываются два вопроса, – резюмировал он, – первый заключается в том, что дочь Утюгова куда-то пропала несколько лет назад. Сколько, кстати, ей было лет?

– Около двадцати двух. Сейчас ей было бы почти тридцать. Вернее, двадцать восемь, – прикинула Чабрецова.

– Второе. Куда пропал прежний директор НИИ Новых биотехнологий? Связано ли это с исчезновением дочери Утюгова, и если связано, то как?

Владимир Евгеньевич допил чай, встал и поставил чашку и блюдце в раковину. Место, в котором находилась Ева, нравилось ему все меньше.

Здание было огромным. Лиза не думала, что оно такое колоссальное. Серый куб лежал в зеленых зарослях, сквозь асфальт пробивалась трава – такая же агрессивная, как и вся местная растительность. Лиза припарковала машину и вышла, опустив рукав куртки пониже, чтобы он скрыл следы зубов зверя. Вокруг было тихо – ни шума автомобилей, ни привычных звуков большого города. Тихонько шумели деревья, тучи, казалось, стали тяжелее и ниже.

– Ни забора, ни охраны, – пробормотала Минина, оглядываясь. – Видимо, считается, что дикого леса с не менее дикими зверями вполне достаточно для того, чтобы у всех пропало желание сюда соваться.

Девушка принюхалась. Запах зелени был слишком резким и слегка пряным.

– Тут все мутантное, даже сорняки, – сказала самой себе Елизавета, увидев, что стебель безобидного на первый взгляд вьюнка покрыт мелкими острыми колючками.

Прямо перед девушкой, в полном соответствии с нарисованным Богданом планом, был главный вход в здание – двери из матово-молочного стекла. Одна створка была приоткрыта. Ни одного человека во дворе не было, но Лиза кожей чувствовала, что из зеркальных окон на нее смотрят многочисленные глаза.

– Ничего, смотрите, любуйтесь, – пробормотала Минина, натягивая на голову капюшон и надевая на палец кольцо с маленьким отравленным шипом. – Только бы меня представили самому директору! Впрочем, новеньких тут мало, так что это вполне возможно.

Первое же рукопожатие должно было закончиться смертью Утюгова. Яд, заключенный в крошечную капсулу, действовал хоть и медленно, но наверняка.

Богдан выпил кофе, съел булочку с маслом и снова попытался сосредоточиться на работе, прилагая для этого поистине титанические усилия. Минут пятнадцать ему удалось провести, занимаясь исключительно производственными проблемами, но потом образ Лизы вновь вторгся в его сознание.

– Зря я не рассказал ей всего. Зря! – сказал мужчина, встал и потянулся.

Для убийства Утюгова у него имелась еще одна причина. У Богдана была девушка, с которой они вместе учились в вузе, а потом также вместе устроились на работу в НИИ Новых биотехнологий. Сделавшись уродом, Овчинников сбежал, но она – она осталась. Не в последнюю очередь из-за того, что в свое время у Богдана не хватило смелости продемонстрировать подруге, во что превратился его член. В их последнюю встречу Овчинников ходил вокруг да около, намекал на некоторые сложности и уговаривал свою

девушку покинуть НИИ вместе с ним.

Он очень боялся: увидев, что приключилось с его мужским достоинством, подруга тут же его бросит.

В результате Овчинников ушел один, а через несколько дней девушка написала ему СМС, что они больше не могут встречаться.

Богдан тяжело вздохнул и сел в кресло, в котором несколько часов назад сидела Лиза.

– Во всем этом деле полно загадок, – сказал мужчина вслух, – в частности, непонятно, что случилось с дочерью Утюгова Маргаритой. Неужели Утюгов настолько аморален, что не пощадил даже собственную дочь? Неужели и она стала жертвой экспериментов и у нее выросли, например, глаза на пятках или язык стал ярко-зеленым и светящимся, как у Сени Плохоцкого?

Он снял ботинки и положил ноги на журнальный столик.

– Кроме того, может статься, что Рита больше не может выносить солнечного света и вынуждена постоянно сидеть в темноте, как это случилось с Филиппом Цукерманом, который помаялся-помаялся и в конце концов ушел жить к кротам, – продолжил он свои размышления.

Эти мысли одолевали Овчинникова уже с полдесятка лет. При этом проверить свои догадки он не имел никакой возможности.

– Меня больше всего удивляет некоторое логическое несоответствие, – пробормотал мужчина. – Если у дочери Утюгова появились проблемы, то почему профессор не дал ей противоядие и не нейтрализовал действие зелья? Я никак не могу этого понять! Впрочем, может быть, изменения у Маргариты были столь радикальными, что решить проблему в обратном направлении оказалось невозможно. К тому же не исключено, что сама Рита, получив какое-то необычное качество, более не захотела с ним расставаться. Такое было с Мишей Панфиловым, который в результате эксперимента стал пьянеть от воды и трезветь от спирта.

Богдан снова сел за стол и в очередной раз попытался сосредоточиться на работе. У него в очередной раз ничего не получилось. Его одновременно грызло любопытство, он мучился от страха за Лизу и чувства вины. И сильнее всего из половодья эмоций Овчинникова мучило стойкое ощущение, что время пришло. Что пора решать загадки и рубить гордиевы узлы, завязанные столько лет назад.

– Вам кого, милочка? – прошамкала старенькая вахтерша, увидев входящую Лизу.

Минина в нерешительности остановилась, изобразив наивную улыбку. Холл был высоким и просторным. Справа, в полном соответствии с планом, виднелся выход на лифтовую площадку. Чуть дальше был расположен небольшой коридор, который, как знала девушка, вел в гараж. Прямо напротив центрального входа начиналась широкая парадная лестница, ступеньки которой были устланы ковровой дорожкой. Над лестницей, на стене, виднелись витражи, изображающие биологов за работой. Фигуры людей в белых халатах с микроскопами, пипетками, центрифугами, шприцами, шейкерами, дистилляторами и пробирками были с большим тщанием выложены из множества разноцветных стеклышек.

– Здравствуйте, – сказала Лиза, отрываясь от созерцания произведения искусства, неуловимо напоминающего о католическом храме. – Где тут у вас отдел кадров?

Вахтерша с трудом встала и, подойдя к Лизе, махнула дрожащей рукой вперед и влево.

– Туда, – пояснила она, – по лестнице на второй этаж и потом до конца коридора, табличку увидишь. Правда, насколько я знаю, Марина Яковлевна в это время ходит к руковод-ству с докладом. Придется подождать.

– Хорошо, – пропищала Лиза, старательно изображая недоумка.