Шаги по воде
Шрифт:
– Сядьте, Оля. Вы хорошо поработали.
В своем пьяноватом простодушии Оля открыла, как боятся меня и с каким чувством идут ко мне на ковер. Я представила себе ненависть этих девушек… Я не обольщалась насчет их чувств, но одно дело подозревать, и совсем другое, когда тебе говорят об этом в лицо.
– Когда придет… клиент?
– Густав? В девять. – Оля взглянула на часы. – Через пятнадцать минут. Вы знаете, он такой… – она запнулась. – Ну, как брат… внимательный, добрый. Спрашивает меня – вы голодны? И без всяких…
– Молодец, Оля. Не забудьте сказать спасибо бабе Броне.
– Не забуду. Я и сама думала… Я куплю ей духи… с зарплаты. Французские. И еще что-нибудь… может, конфеты для внучки.
– Оля… – Я запнулась, не решаясь нарушить собственную заповедь – держи дистанцию! – Оля… у вас есть семья?
– Одна мать, – Оля, казалось, не удивилась. Жизнь ее вошла в новую полосу, звезды выстроились по-новому, и могли случиться всякие неожиданности. – Она сейчас в больнице с переломом ключицы. Упала на лестнице, пьяная в дымину, а у нас там никогда нет света. Лампочки прут. – Оля говорила о матери так непринужденно, будто у той был всего-навсего легкий насморк.
– Она пьет?
– Пьет. Как убили отца, так и запила. Я еще маленькая была, три года всего… когда его грохнули.
– Кто?
– Дружки. Они вскрывали товарные вагоны, ну и чего-то там не поделили.
– То есть… воровали?
– Ага, – беспечно отозвалась Оля. – Продукты всякие, консервы, водку.
Озадаченная, я не знала, что сказать. Наконец выдавила из себя:
– Может… вашу маму нужно лечить?
– Она лечилась два раза, не помогает, – махнула рукой Оля. – Держится полтора месяца, а потом срывается. Когда бабушка была жива, еще кое-как, боялась, а сейчас совсем плохая стала.
Слушая Олю, я испытывала странное чувство нереальности не столько от ее истории, сколько от той легкости, с какой девушка рассказывает о себе. Оля не испытывала ни смущения, ни стыда, и в этом я видела странность, невольно внушавшую уважение. Или что-то похожее на уважение. Как назвать это, я не знала. Я никогда не опускалась до мутных социальных глубин, где с рыбьей легкостью плавала Оля. У меня в жизни были трудные моменты, и я гордилась тем, что сумела вовремя принять нужное решение. Где-то внутри меня сидела уверенность записного идеалиста в том, что хорошим людям воздается по заслугам, всякий труд вознаграждается, успех приходит к трудягам, есть свет в конце тоннеля, и так далее, а если ничего этого не случилось, то… сами виноваты. Впервые мне пришло в голову, что мои трудности и не трудности вовсе, а так, легкие препятствия. У меня не было в жизни ни массажного кабинета, ни коменданта аэропорта… ни пьющей матери. Да если бы мне пришлось выбирать между массажным кабинетом и аэропортом, я бы скорее умерла. «Умереть легко, а ты поживи, – сказал рассудительно кто-то внутри, – а потом суди. Умная какая…»
– Бабушка хорошая была, любила меня, – продолжала Оля.
– Меня тоже растила бабушка, – сказала я неожиданно для себя. – А родителей я не помню.
– Моя бабулька была класс, всех строила. Мать при ней по струнке ходила. А…
– Не знаю. Бабушка никогда о них не говорила.
Странность, к которой я давно привыкла, сейчас облаком повисла в воздухе. Оля смотрела на меня сочувственно. Уж на что обделенной в жизни была эта девушка, мать у нее все-таки есть, хоть и пьянчужка.
Зазвонил телефон, и мы обе вздрогнули.
– Ксюш, ну как? – прокричала Стелла.
– Подожди. – Я повернулась к Ольге. – Оля, спасибо за шампанское. И желаю удачи.
– Спасибо, – шепотом ответила девушка и на цыпочках пошла к двери.
– Вы что, шампанское пьете? – слабо удивилась Стелла. – С самого утра? По какому поводу? – Не дожидаясь ответа, спросила: – Ну, как? Видела?
– Видела.
– Ну, говори! Не тяни! Что он сказал?
– Он сказал, что ты очень красивая женщина.
– Правда? Как именно он это сказал? Какими словами?
– Ваша подруга, говорит, очень красивая женщина.
– А что еще?
– Что ты слишком красива для него. И у него проблемы…
– Какие? С женой?
– Он не объяснил…
– Надо было спросить. Как он тебе?
– Никак. Он снова был в мятых брюках и небритый.
– А о чем вы говорили?
– Он сказал, что он дождь, а мы с тобой суховей.
– Что? Какой еще дождь? При чем тут дождь?
– Такая фигура речи.
– Ксенька, я ничего не понимаю. Ты что, опять наклюкалась?
– Даже не притронулась. Твой доктор Лапин не готов к отношениям. Ты очень красива. А он – дождь с цианистым калием.
– Ксень, ты что, с ума сошла? Что ты несешь?
– Стелла, объясни мне, что ты в нем нашла и на кой черт он тебе сдался? Он невоспитан и груб. Он не стоит тебя. Не звони ему больше.
– Это он сказал, чтоб я не звонила?
– Нет, это я говорю. Он заявил, что ты слишком хороша для него и он не готов к… ни к чему не готов. – Разговор пошел по второму кругу.
– А что было потом?
– Ничего. Он сказал, передайте подруге, что она слишком хороша для меня, попрощался и ушел.
– И все?
– Нет, не все. Он стал застегивать рубаху, так как был застегнут неправильно.
– Прямо на улице?
– Да. И после этого ушел. Мне он не понравился. Забудь о нем.
Стелла молчала. Мне показалось, она плачет.
– Ты что, ревешь? Из-за этого… типа? – возмутилась я.
– Ксенька, ты ничего не понимаешь, – всхлипывая, сказала Стелла. – Ты холодная. Разве ты хоть раз влюблялась как в омут с головой?
– Во всем должна быть мера, – назидательно ответила я. Слова ее меня задели.
– Ладно, спасибо. Я все-таки позвоню ему…
– Не звони! – закричала я, но Стелла уже повесила трубку.
Я откинулась на спинку кресла и задумалась. Мне стало не по себе. Неприятный осадок оставила встреча с доктором Лапиным, неприятно было унижение Стеллы. Если даже они начнут встречаться, то ничего хорошего из этого не получится. Стелла – собственница, а доктор Лапин – независимый бродячий кот… Или собака. Вернее, пес.