Шахта
Шрифт:
У въезда на распредплощадку вытянулся длинный хвост гудящих грузовиков. Вокруг беспорядочно валялись кучи досок, камня, мешков с цементом. Видимо, водителям не хватило терпения дождаться, пока их направят в нужное место, и они разгрузились где попало. Оставшиеся, впрочем, не скучали. Большинство спало в кабинах или резалось в карты, остальные толпились у головных машин. Оттуда неслось дружное ржание, похоже, травили анекдоты. Евгений Семенович пристроился за кучей кирпича и навострил уши. Шоферня во всю мочь прокуренных легких материла начальство, друг друга, а больше и злее всего – кого-то еще, непонятного. Впрочем, объект народной ненависти вскоре обнаружился. Из людского водоворота выскочил растрепанный Нанидзе и, мотая длинными руками, понесся
В ответ звучали новые залпы ругательств и издевательский хохот. Бедняге не повезло. Несколько подозрительно юрких фигур сновали в сумраке между грузовиками. Слепко заметил, как один из лазутчиков подкрался к сидевшему в кабине шоферу и произвел некий знак пальцами, известный посвященным как обозначение поллитровки. Мотор взревел, машина вырулила из ряда менее удачливых соседей и скрылась в неизвестном направлении, вряд ли в том, куда его намечала диспетчерская. Евгений Семенович тоже, стараясь быть по возможности незаметным, разыскал машину с бревнами и направил ее на бочкинский участок. Вскоре он удачно набрел на водовоза, дрыхнувшего под колесами своей телеги, и командировал его вместе с кобылой к такой-то матери, а после того – к незадачливым комсомольцам. Пора было возвращаться. Подведя мысленно итог всему увиденному, Слепко решил, что, это еще ладно, могло быть и хуже. «То-то Бирюль у нас гоголем ходит. За один день такой маховик раскрутил». Отдав должное товарищу, Евгений Семенович, кровожадно усмехаясь, распахнул дверь в диспетчерскую. Фактиков у него накопилось предостаточно.
Вопреки его ожиданию, народу за столами сидело не меньше, чем днем. Горы бумаг громоздились уже чуть ли не до потолка. Многочисленные посетители не толклись, как прежде, в дверях, а сразу шли к «своему» столу, получали нужные указания и спокойно уходили. Слепко услышал, как кому-то объясняли, что машина со стеклом наверняка уже прибыла, но застряла на распредпункте и надо бы там ее поискать. Главное оружие походя выбито было из его рук.
Самого Абрамсона не наблюдалось. На его месте сидел жгучий меланхолический брюнет и что-то рассчитывал, быстро, как фокусник, передвигая бегунок логарифмической линейки. Евгений Семенович так не умел. Завидев забредшее начальство, брюнет привстал и довольно вяло поздоровался.
– Э-э, Аркадий Борисыч, если не ошибаюсь?
– Не ошибаетесь, Евгений Семенович.
– Я, собственно, вынужден вас побеспокоить в связи с ситуацией, сложившейся на распредплощадке.
– Ах, – сник Аркадий Борисович, вы, значит, в курсе?
– А как вы думали? Ну, что собираетесь предпринимать?
– Честно говоря, сам еще не знаю. В первую смену все шло прекрасно. У нас там стоял человек с журналом и так далее. Но во вторую смену вышла какая-то заварушка, и наша сотрудница оттуда сбежала. Естественно, машины тут же стали прибывать одна за другой, и вот…
– Продолжайте.
– Михаил Исаевич направил туда одного горластого парня, этого, как его, ну грузина, но у него, похоже, тоже ничего не выходит.
– Это как еще не выходит! Вы даже представить себе не можете.
– Правда? – оживился Аркадий Борисыч. – Но из этого следует только, что нужно что-то срочно предпринимать, – беспомощно развел он руками.
– Во-первых, – начал рулить Слепко, – пошлите туда всех своих людей, чтобы разобрали скопившиеся машины и направили их куда следует. Сколько осталось резервных бригад?
– Одна, но там сорок человек.
– Сойдет. Отправьте и их туда. Там много всякого добра побросали куда попало. Задерживайте освободившиеся машины, погрузите все это и развезите по местам.
– Хорошо! Вы не беспокойтесь, товарищ Слепко, на пункте сбора прикомандированных у нас теперь все
– Я и не беспокоюсь. А Нанидзе гоните в шею! Кстати, чем вашим людям самим бегать за бригадирами, оборудуйте радиоточку и дирижируйте всем прямо отсюда.
– Это, конечно, мысль. Но где взять аппаратуру?
– Наверняка что-нибудь найдется. Не все же сгорело. Где Григорьянц?
– Только что тут вертелся.
– Передайте ему, что это мое распоряжение. Он обеспечит.
– Хорошо, передам. Так мне сейчас на распредплощадку?
– Отправляйтесь. Сводку только дайте.
– Берите.
В темном переулке, по пути в штаб, Евгению Семеновичу повстречался бывший прораб Бочкин, счастливо избежавший КПЗ. Он во все горло распевал похабную песню и, похоже, даже не подозревал о печальных изменениях в своей биографии. С огромным трудом избежав слюнявых объятий, Слепко вошел в уже почти родной «кабинет», как обычно попросил, чтобы принесли крепкого чаю, и, прихлебывая горько-сладкий кипяток, занялся сравнением свежей сводки с развешанными по стенам графиками. Как ни странно, отставание немного сократилось. Влетел Григорьянц.
– Слушайте, Евгений Семеныч, я вам что, господь-бог?
– То есть ты отказываешься?
– Сгорела у них радиоточка, где я вам ночью дефицитную аппаратуру найду?
– А в клубе?
– В клубе мы с вами как раз находимся.
– Ах, да. И что же?
– Наклевывается одна мыслишка! Можно, я воспользуюсь телефоном? Только, извините, товарищ начальник, звонок будет конфиденциальный.
– Ладно, действуй. Я выйду ненадолго.
Ночь была безлунной, и он не стал спускаться с крыльца. Бледные звезды слабо мерцали в вышине. Где-то хрипло заорал первый петух. Через приоткрытое окно было слышно, как Григорьянц требовал соединить его с каким-то дежурным офицером, представляясь при этом начальником главка Бурцевым. Даже голос умудрился подделать очень похоже. Другое дело, что навряд ли товарищ Бурцев стал бы в три часа ночи лично названивать каким-то там дежурным офицерам. В девять утра взвод связистов уже развешивал по стройке тарелки громкоговорителей.
День предстоял жаркий. Евгений Семенович, чувствуя, что не сможет заснуть, решил для успокоения нервов прогуляться немного по поселку. Свернул в узкий, заросший крапивой проход, еще раз куда-то свернул, перебрался по ветхим мосткам через замусоренный овраг, двинулся дальше, с любопытством завзятого зеваки разглядывая такую, в общем знакомую жизнь захолустного горняцкого поселка. Миновав последнюю избу, по самые окошки вросшую в землю, он направился огородами по глубоко утоптанной болотистой тропке. Шум стройки остался далеко позади. Угрюмая тетка копалась в грядках исполинского укропа. В нос Евгению Семеновичу шибанул пряный аромат, навернулась слюна. «Борщеца бы сейчас похлебать. Вон свекла у них какая знатная. Но больно суровая бабища, у такой черствой корки не допросишься. А денег у меня… ни копья. Ладно, черт с ним, с борщом». По пути попалось немало здоровых мужиков, определенно шахтеров, праздно сидевших на завалинках с выражением глубокой мизантропии на щетинистых физиономиях. «Мы народ со всей области согнали, а эти, значит, „под свечкой” оказались? Хрен с ними! Бирюль начальник, пусть у него голова и болит». Из-под перекошенной калитки выползла маленькая мохнатая шавка, бочком подобралась к сапогу подозрительного пришельца и неуверенно зарычала. Слепко почесал моську за ухом. Та заулыбалась и завиляла пушистым хвостом.
– Дядька, не трожь нашу собаку! Не трожь, кому говорю! Счас батю покличу! – выкрикнул из-за забора пацаненок лет восьми с перемазанной чернилами конопатой рожицей.
– Да ладно, я только погладить хотел.
– Бабу свою гладь! Это наша собака!
– Ишь, грозный какой. Я ведь ничего плохого не делал.
– Знаю я тебя! Небось стибрить чего собираешься. Уже Барсика утащить хотел! – мальца поразила эта ужасная догадка, губы у него затряслись.
– Больно он нужен мне, Барсик твой, лучше скажи…