Шахта
Шрифт:
– Товарищ Федорчук! – взвилась завуч. – Не забывайте, где находитесь! Вы совершенно отклонились от темы. Эти ваши мелодраматические сказочки никому тут не интересны! И я бы вас очень попросила переключиться на что-нибудь более соответствующее моменту. Расскажите, например, о наших первых стахановцах или о революционных событиях, в которых участвовали.
– Интересны! Очень даже интересны! – неожиданно взбунтовался шестой «Б», – рассказывайте, чего дальше было, дядя Егор! Александра Михайловна, ну пожалуйста!
Столкнувшись с массовым неповиновением, завуч опешила и после некоторого колебания сочла за лучшее отступить. Махнула как-то брезгливо рукой и села.
– Не, Михайловна, я от темы не уклонился. Потому как история эта – самая что ни есть народная. В ей нутряная суть содержится, а потом уж и революция, и стахановское движение пошли.
Завуч скривилась, но промолчала. Может быть, ей самой тоже захотелось послушать про Шубина.
– Вот, значит, когда Даша первый раз хозяина вблизи увидала, таким он ей красавцем показался, что любо-дорого. Личико чистое, свежее, кудерьки напомажены и колечками завиваются, бровки бархатные, под ними глаза черные, что твой антрацит, а усики расчесаны – волосок к волоску. Глаза эти прямо душу из нутра выковыривали. Так она застыдилась, ажно в жар ее кинуло. А барин засмеялся по-доброму и говорит: «Ну-ну, нечего стесняться. Как звать-то тебя, милая?» – «Дарьей Мироновной», – отвечает. –
Они тогда долго на кухне вдвоем просидели. Чай пили с конфектами. Даша за всю свою жизнь таких не пробовала. Разговоры всякие разговаривали. В конце она до того освоилась, что говорить с ним стала свободно, словно с ровней, и смеяться, а конфект слопала – уйму. А барин-то и рад.
С той поры пошла Шубину удача. Перевели его артель с откатки в забой, да на хороший, мягкий пласт. Дарье тоже жалованья прибавили до пятнадцати рублев в месяц, отдельно еще выдали на туфли хромовые и другую одежку. Она повеселела, резвая стала, певучая. Бежит, бывало, с пакетами своими, щечки горят, глазенки светятся, смешочками так и брызжет. «Ежели и дальше такая лафа продолжится, – делился с женой Шубин, – мы на тот год уже в деревню воротиться сможем». «А чего ж, и поедем…» – отвечала она. «Али не желаешь уже? – подступал к ней муж. – Может, тебе здеся лучше теперь?» – «Почему не желаю? Оченно желаю. Чего ты, Вася, пристаешь ко мне без дела?» Однажды в воскресенье, с утреца, сам штейгер к ним заявился. Да вежливо так себя повел. Как вошел, сейчас шапку снял, на икону в углу перекрестился, поздоровался: «Добрый день, хозяева дорогие, со светлым праздничком вас, как живете-можете?» Василий-то, с похмелья, перепугался до смерти, стоит столбом, ни слова выговорить не может. Хорошо, Даша нашлась. Поздоровалась по-городскому, табуреточку гостю подсунула и разговор повела вольный, будто обыкновенный мужик к ним зашел. А штейгер на это только посмеивался да похваливал: «Какая вы, Дарья Мироновна, хозяюшка замечательная! Да как у вас чисто! Очень мы вами в конторе довольны, обязательно решили вам премию выдать». А сам все по сторонам косится и цепочку на животе пальцами перебирает. Наконец до дела дошел: «Понимаете, – говорит, – Дарья Мироновна, должны вы нас выручить. У Жана Леопольдыча маленькая неприятность в доме приключилась: пришлось ему кухарку уволить, так что просит он вас теперь на это место идти. Жалованья положит двадцать пять рублев, да три платья в год, да две юбки, да три пары штиблет, да пальто хорошее, да по праздникам и на именины подарочки, это уж само собой, как у людей полагается. Харчи с барского стола получать будете. А работа вся вам хорошо знакомая: поесть приготовить, за порядком в доме присмотреть. Приказано еще передать, что отношение к вам будет самое уважительное. Довольны останетесь». Дашка в мужа пальцем тычет: «Это уж как хозяин мой, Василь Игнатьич, решат». – «Так как, Василий? Что мы теперь с тобой порешим? Отпускаешь Дарью Мироновну в город служить?»
Васька стоит остолоп остолопом, чего говорить, не понимает, только глазами туда-сюда водит. Чует, что подвох какой-то за всем этим кроется, а выразить не умеет. Опять же, штейгера он боялся. А тот увидел, что каши с ним не сваришь, и прощаться начал. «Вы, – говорит, – Дарьюшка, побеседуйте еще с супругом вашим, потому что уж больно место выгодное, а ежели все-таки откажетесь, тоже неволить вас никто не будет. Ответ мне завтра в конторе дадите». И с тем ушел.
Тут Василий на бабу свою набросился: «Ты чего… такая-сякая, к барину в подстилки устроиться удумала? Да я ж тебя!..» Никогда еще она его таким лютым не видела, испугалась, конечно, заплакала: «Что ты, что ты, Васенька, ни в чем я перед тобою не повинная, ни о чем таком ни сном ни духом не ведала, они, злыдни, сами ко мне пристали. Ты, – говорит, – подумай. Стал бы штейгер все дело тебе выкладывать, кабы тут дурное чего скрывалось? А мне, – говорит, – ничего не надобно, ни платьев ихних, ни подарочков, а нужно только, чтобы ты, муж мой перед Господом Богом, доволен был». Васька-то на бабьи слезы слаб оказался, сейчас размяк, ручищи опустил, едва сам не рыдает. Решил он тогда, что вернее жены, чем его Дарья, и на свете нету. «Что же, Дашенька, – шепчет, – раз такое дело, – иди. Денег, опять же, заработаешь, заживем, потом с тобой как у Христа за пазухой!» Она – ни в какую. «Нет, – кричит, – не согласная я, ни за что теперь не пойду! Да как же я там без тебя жить буду, у чужих людей? Ведь скучно мне будет! Барин-то, говорят, сердитый и со слугами больно строгий!» А Ваську уже в другую сторону понесло. Опять ругаться принялся, ножищами затопал, обязательно соглашаться заставлял.
Решено промеж ними было, что Даша все-таки в услужение пойдет, но с таким условием, что будет с мужем по воскресеньям и другим праздникам видеться. А через полгодика оба они уволятся и в деревню к себе насовсем уедут.
Утром собрала Дарья в последний раз Василия на работу, вещички свои, какие были, в узелок завязала и пошла в кухарки наниматься. Василий-то сдуру вечером, как привык, домой приперся. А там жены нету, поесть ничего не приготовлено, печка стоит холодная, и винить некого, сам кругом виноват. Корку черствую пожевал да, как был грязный, спать повалился. На другой уже день он честь по чести в казарму перешел. И потянулись у Шубина черные деньки. Тогда только понял, сколько сил шахтерская работа из человека вытягивает. И в забое, и когда спать ложился, все время Даша у него перед глазами маячила да голосок ее переливчатый в ушах звенел. Как нальет ему кривая стряпуха вонючих щей да ляжет он спать на жесткие нары посреди других таких же несчастливцев, тут, ясное дело, не захочешь, а вспомнишь Дарьюшку, и себя, дурака, последними словами обругаешь. Зато по субботам летел Васька как на крыльях в свою землянку, мылся там да готовился, чтобы женушку утром встретить честь по чести. Когда она приходила, он ни на что не жаловался, словно бы нормально все у него шло, виду, короче, не подавал. А она ему на жизнь свою тяжелую в барском доме плакалась, обед готовила, обстирывала, ластилась всячески. До того эти встречи ему милы стали, что он уже с понедельника часы считал, сколько их до следующей свиданки оставалось. А Дарья, наоборот, все больше отмалчиваться начала, в сторонку поглядывать да торопиться, мол, делов на службе полнехонько, того и гляди осерчает барин. Потом как-то раз она и вовсе не пришла. Василий ждал, ждал, – чего, думает, такое? И сам в город поперся. До него, между прочим, уже слухи всякие доходить начали. Болтали люди, что Дашка еще в курьершах ему с барином изменяла, а потом неудобно стало к полюбовнику в город бегать, так она и вовсе к нему переселилась. Некоторые и того круче загибали, будто бы Шубин сам жену барину продал за триста рублев ассигнациями, и она теперь в открытую с ним живет. Много чего пакостные людишки насочиняли. Шубин, когда первый раз такое услышал, взбесился и кулачищами махать принялся. Одного «доброжелателя» так изувечил, что хотели даже в полицию заявлять, но обошлось. Так что при нем об этих делах никто боле не заикался, а за глаза, конечно, втрое больше языками молоть стали.
Подходит, значит, Шубин к барским хоромам, особняк-то агромадный, крыльцо высокое с фигурами каменными, сбоку – чугунные ворота в сад, а там – фонтан мраморный с выкрутасами. Васька даже на крыльцо взойти не осмелился. Встал посреди улицы,
Но затосковал он. Стал на всех бирюком смотреть, исподлобья. В город-то к Дарье не ходил больше ни разу. В забое только душу отводил. Уголек рубал с остервенением, изнурял себя всячески. Похоже, душа у него сильно болела, и он ту боль работой унять пытался. До того дошел, что почти перестал из шахты выходить. Когда артель его в забой спускалась, он вместе с ними обычным манером работал. Они потом уходили, а он – нет, все так же продолжал уголь долбить. Между прочим, он к тому времени большого искусства достиг в этом деле. Иной может цельный день кайлом стучать, а толку никакого не будет. Опытный же человек несильно тюкнет, где нужно, – уголь так и сыпанет, легко, будто и не держался он ни на чем. Есть там особые такие местечки да прослоечки, кто их чувствовать может, у того только результат хороший выходит. Вся суть в этом. Шубин натуру угольную очень хорошо почувствовал. Нескучно и нестрашно ему в шахте сделалось, удивлялся даже, как это ему сначала там не нравилось. А на свету, среди людей, ему тяжко стало находиться, не то слово тяжко, а прямо – нож острый! На-гора поднимался, только чтобы хлеба и сала себе в лавочке купить да воды свежей набрать. Люди его тоже сторонились, потому что он еще страшнее, чем прежде сделался. Черный, худой, отовсюду волосья торчат, одни зубы только и видать. Когда работать надоедало, он, бывало, на угольную кучу ложился, фитилек в лампочке тушил и подземную музыку слушал. Звуков там, ребятки, много разных. Вода с кровли капает: кап, кап – как часы. Пласт в забое щелкает, кусочками угля постреливает, иной раз и цельная глыба валится. Тоненько газ свистит, из трещин выходящий. Невдалеке где-то ручеек журчит. Течет незнамо откуда и куда, и вода в нем ядовитая, пить нельзя. Бывают звуки вовсе непонятные: то ли ходит кто, то ли стонет, то ли гукает нарочно, людей пугает.
Раз, когда Шубин в лавочку за харчами зашел, повстречался ему там штейгер, приобнял, уговаривать начал. И его, значит, проняло, пожалел бедолагу. «Брось, – говорит, – Васька, кручиниться, не стоят того бабы, чтобы из-за них такой молодец пропадал!» – «Не могу, – отвечает Шубин, – бросить, потому душа у меня горит». – «А ты винца выпей, оно и полегчает. Ежели чего, так я тебя завсегда покрою, ты уже столько наробил, что теперь и погулять законное право имеешь». Послушался Василий начальника, купил осьмуху водки. Выпил стакан – нутро малость согрело, а толку никакого. Выдул всю бутыль – не действует, зараза! Нету душевного облегчения! Пошел опять в лавочку, взял теперь уже четверть. До половины дошел, – тогда только пронимать начало. Все перед глазами ходуном заходило, поплыло на сторону, а черная злость из-под сердца хлынула, запенилась. «Бовэ, – кричит, – такой-сякой французик, угнетатель, вот он кто! Всю кровушку мою выпил!» Подвалили забулдыги, принесли новую четверть. Всю ночь они с Васькой куролесили, а наутро отволокли его бесчувственного домой, в землянку. Деньги, какие при нем нашлись, забрали, попинали немного да и ушли себе. Между тем неладное у Дарьи приключилось.
К хозяину, Жану Леопольдычу, жена из заграницы приехала. Вдруг ночью стук, звон. Даша проснулась – что, думает, такое? Во всем доме светло, в полный голос разговаривают, лакеи баулы да коробки шляпные с улицы затаскивают, а это, значит, хозяйка как снег на голову нагрянула. Люди потом разное про нее болтали, будто бы не жена она Бовэ была а, …гм, еще кто, но Кутепов меня доподлинно уверял, божился даже, что нет, самая что ни на есть настоящая жена. Тоже красавица была, не как Дашка, правда, но все-таки. Сама высокая, черноволосая, а вид имела надменный. Как же, сударыня-барыня! Глянет, бывало, глазищами своими, простому человеку не по себе даже становилось. Значит, как она приехала, Дашкиным шашням конец наступил. Только все равно вскоре наружу все выплыло. То ли Жан, этот, Леопольдыч, промашку дал, то ли сама Дашка вид показала, а всего верней – нашептали добрые люди. Так что барыня в каморку Дашкину ночью ворвалась, за волосы ее сонную с койки стащила и ну орать: «Вон отсюдова, такая-сякая!» Она, между прочим, хоть и француженка была, а по-нашему хорошо изъясняться умела. А может, и не француженка, бес ее знает. Иные брешут – полячка, но именно что брешут, потому полячки все блондинистые да мосластые, а эта, наоборот, чернявая была.
Вот Александра Михайловна ваша до того сердито на меня смотрит, ажно мурашки по спине бегают. А я ничего такого не сказал, ведь правда, ребятки? Я, может, и выпимши, заради великого праздничка, но понимаю, когда чего говорить дозволяется.
А Дашка в плач. «Не можете, – кричит, – вы меня выгнать, потому любовь у нас необыкновенная с Жаном Леопольдычем. Приехали вы на нашу беду, всем от вас докука, и слугам, и мне, и Жану Леопольдычу!» – «Ах вот, оказывается, до чего дело дошло, – говорит барыня, – это мы сейчас у него самого спросим!» А Бовэ уже тут как тут, в уголку темном ховается, в ночном колпаке своем, сам – белый, как тот колпак. «Ну, друг сердешный, – спрашивает его барыня, – что ты на это ответишь?» Тот лицо ладошками закрыл, ничего не отвечает. «Да как же это вы, барин, молчать можете? – закричала Дашка. – Отвечайте уже ей! Чего вы такое мне обещали? А? Я ведь теперь к своему мужику возвернуться не могу, лучше руки на себя наложу! Потому в тягости я, ребеночек у нас с вами будет!» Как Бовэ про ребеночка-то услыхал, сразу руки от лица отвел и на Дашку посмотрел, как бы в изумлении. «Какая мерзость!» – говорит. Повернулся и вышел.