Шахта
Шрифт:
– Да! Да! Рассказывать! – зашумел класс.
– Егор Егорыч, только не забудьте, пожалуйста, о чем мы с вами договаривались, – неохотно позволила завуч.
– Не боись, Михайловна! – выдал, ко всеобщему восторгу, старик. – Говорю тебе, все будет как надо!
Она, поджав сухие губы, прошла между рядами и села «на Камчатке», рядом с второгодником Куроедовым.
– Случилось это, ребятки, в старые времена, году, дай бог памяти, в девятьсот шестом… Нет, вру, кажись, в десятом… – старик принялся высчитывать что-то на пальцах, – точно! В девятьсот седьмом году, потому как он, Кутепов-то, на год старше меня был… Шахта наша, двадцать третья теперь, уже тогда существовала. Ее еще в прошлом веке заложил француз один, Бовэ по фамилии. А называлась она – «Леопольд», потому что французика того Леопольдом звали. Я спервоначалу-то тоже на ней работал и потом, опосля Гражданской, туда возвернулся. Сюда-то я в сорок девятом уже перебрался.
Александра
– Я слыхал, что тот Бовэ, вовсе бельгиец был, а не француз, – заметил один из учеников.
– Бельгиец, француз – какая разница? Буржуй, одним словом. Но к тому времени сам Леопольд помер уже, и всем заправлял сынок его, Жан по имени. Вначале, при батюшке-то, уголек легкий шел и качества был отменного. Пласты тогда прямо на поверхность выходили. Хошь лопатой его греби. Вот этот Бовэ и приспособился. Людишек согнали, кому кушать хотелось. Обушок в руки, и айда в забой. Шурф прямо в овраг выходил, где парк теперича. Всё тогда вручную делали, никаких тебе отбойных молотков с комбайнами. Одни рубят, другие вагонетки катают, а Бовэ знай жирует. Ну, потом-то, конечно, поглубже забраться пришлось. Тогда уже и крепить понадобилось по-настоящему, и воду откачивать, и метан появился, и прочие удовольствия. Копер поставили и подъемную машину к нему паровую. Как сейчас помню, такая замечательная машина была! Помпу, опять же. Ну, старик, значит, в пятом году помер, а Жан-то, как раз из-за границы приехал, чтобы во владение вступить. Господа, они не в поселке, в городе жили, где райком партии теперь. Ну, вы знаете. А на шахте всем инженера да штейгеры заправляли. Сам-то Жан Леопольдыч в технические подробности не входил. Вот, значит, Кутепов мой, другие мужики с бабами, да с детями, у кого были, явились на шахту записываться. Конечно, платили мало, а все лучше, чем с голым задом в деревне куковать. Выходит к ним штейгер и спрашивает строго: «Зачем пришли, черти косолапые? Нам народу больше не требуется, своих, сволочей, девать некуда!»
– Егор Егорыч!
– Извиняюсь, Александра Михайловна, случайно вырвалось. А они ему, значит, в ножки кланяются: «Прими, барин, на работу, сделай милость, потому с голодухи мы с детями своими пухнем!» – «Что тут вам, богадельня? Какой от вас прок? Вы ж не умеете ничего, шахты никогда в глаза не видали!» – «Пускай, – отвечают, – мы ко всему привычные, и тута тоже попривыкнем. Ты уж, кормилец, пожалей нас, возьми как-нибудь». Штейгер незлым оказался, взял их, не всех, конечно. «Ладно, – говорит, – дуроломы, пес с вами! Хоть один среди вас есть, кто в шахте прежде бывал?» Выходит вперед мужик – косая сажень, волосатый весь – глаз не видать, черный, истинно – медведь, и говорит: «Я, господин штейгер, прежде на каменоломнях работал». Штейгер только глянул на него и даже спрашивать не стал, на каких таких каменоломнях он работал. А ему что? «Хорошо, – говорит, – а звать тебя как?» – «Шубиным Василь Игнатьичем кличут». – «Ладно, Шубин, отбери себе в артель двенадцать рыл». Тут выходит баба, женщина то есть, маленькая, белокуренькая такая, тоненькая вся из себя. И глаза синие-синие. Выходит, значит, и зверообразного этого громилу за руку берет. «Я, – говорит, – жена ему законная, куда он, туда и я». «Ишь ты! – удивился штейгер. – А мы, промежду прочим, баб не принимаем».– «Ничего, – отвечает, – я уж тут, наверху как-нибудь». – «Ну, это дело ваше, как сами захотите». Вот Шубин отобрал себе в артель двенадцать мужиков, сам – тринадцатый. Кутепов тоже туда попал. Он потом рассказывал, что Шубин и в деревне у них пришлым был. Явился, мол, неизвестно откуда и сразу же самолучшую девку окрутил. Вот так, значит, Шубин на нашу шахту попал.
Отрыли они с женкой землянку на окраине Собачевки – так поселок наш до революции назывался – и стали себе жить. Милое дело, между прочим. Тут, главное, место подходящее сыскать. Всего лучше – сухой, солнечный склон. Две трети высоты в земле выкопать, а остатнюю треть поверху дерном выстроить. Скат сделать пологий, аккуратненько дрючками его выложить, хворостинкой привалить, глиной с кизячками затереть, окошечек небольших парочку вмазать, дверь какую-никакую навесить, и – живи не хочу! Конечно, печку надо хорошую сложить, это уж как положено. И чтобы обязательно каменную, то есть кирпичную, железные-то они тепла не держат. Зимой в такой землянке уютно и дух хороший, а летом, напротив того, нежарко, прохладно даже. Ну, конечно, по весне и осенью сыровато может показаться, этого не отрицаю, зато все как есть квадратные метры – твои, сколь ты их себе восхотел, столь у тебя и будет.
– Похоже, Егор Егорыч, вы и теперь не отказались бы в такой землянке пожить? – не без ехидства спросила завуч.
– А я и поживал! И преотлично, доложу вам, поживал! Сами же знаете, их тут недавно еще полнешенько было. Те-то, старые, до самой войны почти простояли, пока один деятель не порушил их. Опять же, после войны новых понарыли. Ну, ладно.
У
Однако ко всему человек привыкает, приспособился и Шубин. А как было не приспособиться, когда смена – двенадцать часов! Работали и света белого не видели. Бывало, в шахту затемно еще спускаешься, а вылезешь – опять темно, словно в другой шахте очутился, только попросторней она, да звездочки с кровли помаргивают.
Мужики ему сильно завидовали из-за женки. Говорили: «Всем Дашка твоя взяла: и работящая, и веселая, и красотка ненаглядная, и по хозяйству, опять же. Как ты, чудище болотное, ее такую раздобыть сумел?» А Васька и рад. Он в ней, можно сказать, души не чаял, и она тоже привязана к нему была, по женской своей натуре. Пока внове устраивались и домашних хлопот у ней хватало, деньки незаметно пролетали. Только, кажется, муж на работу ушел, глядишь, вечер уже, опять нужно помыться ему да поснедать готовить, а там спать ложиться пора, и снова утро, на шахту его нужно собирать. Но когда хозяйство у них наладилось, днем ей делать нечего стало. Начала она скучать. Заберется, бывало, на балку, на самый верх, и часами глядит в степь оттудова. А то – сядет и поет, так потихонечку, да все больше жалостное.
Откуда я про это знаю? Люди потом много судачили, как все у них получилось и по какой такой причине. Не один только Кутепов, многие мне про них рассказывали. Да. Затосковала, значит, Дарья-то. А Василий со смены придет – и спать, встанет – опять на работу уходит. Ну, может, приласкает ее когда. Бывало, и он по праздникам на завалинке с ней в обнимку сидел. Тоже песни распевал. Если сильно пьян не был. Так они и жили, и по тем временам, ребятки, жили они неплохо. Шубин уже и денежку кое-какую прикопил, чтобы, значит, богачом в деревню вернуться.
Однажды, тоже, кажись, престольный праздник был, сидят они за столом у себя, и она ему говорит: «Послушай, Вася, какой со мною вчера случай интересный вышел. Иду я с базара, а навстречу мне – барин, ну тот, помнишь, который еще на работу тебя нанимал». – «Штейгер наш, что ли?» – «А, ну да, штейгер, штейгер. Не знаю я этих слов-то ваших мудреных. Узнал он меня и ласково так заговорил. Все выспрашивал, как живем мы с тобой, да хватает ли жалованья, да… ну и вообще как у нас тут все. В контору меня работать звал. Смешной такой!» – «Да уж знаю я тебя! Небось подморгнула ему по своему бабскому делу, приворожила барина-то. Озорная ты, Дашка! Смотри! Я ведь молчу, молчу, а черед придет, так и…» – забеспокоился Василий. «Да мне, окромя тебя, Васенька, не надобно больше никого!» – и ну обнимать его. Он и унялся. А наутро сам ей говорит: «Может, оно и того, ничего то есть. Все ж таки лишний грош заработаешь, скорей домой уедем отсюдова. И тебе тоже повеселей будет». Она перечить ему начала: «Не пойду да не пойду я туда! Чего я там не видала? Неча мне там делать!» Так что ему даже прикрикнуть на нее пришлось и замахнуться, понарошку конечно, так-то он ее никогда и пальцем не трогал.
На другой день устроилась она в контору, бумажки разносить, и стали они вместе на службу ходить: он – туда, а она – сюда. Работа у ней несложная была: в помещении прибрать, чернил в чернильницы налить, на почту пакеты снести, а оттуда другие в контору доставить, всего и делов. Успевала еще мужику своему ужин сготовить. Иногда ей приказывали отнести бумаги в город, на подпись к хозяину. В таких случаях она заходила в господский дом по черной лестнице, отдавала пакет лакею и дожидалась на кухне, пока он ей бумаги эти не вернет. Глаз от полу оторвать не смела, до того страшно ей там казалось.
Вот однажды она, как обычно, пакет лакею отдала и сидит себе тихонько на стуле, ждет. Вдруг слышит – шаги, да только вроде не лакейские. Быстро, твердо кто-то по коридору ступает. Дарья-то вконец перепугалась. Глянула, а это – сам хозяин, Жан Леопольдыч. Подошел к ней и спрашивает ласково: «Ты что же это, краса-девица, испугалась меня? Я Антипу накажу, чтобы он, злодей, больше на кухне тебя не томил, а прямо в кабинет ко мне с бумагами пропускал». Потом двумя пальцами за подбородок личико ее приподнял и долго этак в глаза глядел, ажно дыхание в ней сперло и сердечко заколотилось. Пахло от него удивительно как хорошо, отродясь она такого не нюхивала.