Шахта

Балбачан Михаил Яковлевич

– Признавайся, падла, твоя работа?

– Никак нет, гражданин начальник, – спокойно ответил Дебров, – не балуюсь я мокрухой, смыслу никакого нет, вот гляньте лучше сюда, – и он продемонстрировал свою расчетную книжку, где заработок был указан по три тыщи ежемесячно. И Василий Иванович ему поверил, подумал только: «Вот ведь какие деньжищи загребает, вошь лагерная. А тут всю свою жизнь без толку мучаешься…» Убитый слесарь даже ограблен не был, так что все на том и закончилось.

В ночную смену с субботы на воскресенье, в самую запарку, когда каждый видел только то, что делали его собственные руки, Колька, пробормотав что-то насчет клиньев, оставил дядю Ваню возиться с подгонкой

только что поставленной ими рамы, а сам пружинистым шагом пробежал из забоя до того места, где пласт круто выклинивался. Крепь там была особо дрянная. Он остановился у загодя примеченной рамы, выключил фонарь, оглянулся. От волнения у него перехватило дыхание. Переноска, прицепленная над погрузочной машиной, ярко освещала голову ненавистного бригадира. Рядом колыхалась широкая спина Алимова. Чуть ближе по почве елозило пятно света от фонаря на каске Пилипенко. Запечатлев в мозгу эту мирную картину, Колька поднял «балду», нарочно оставленную им в том месте, одним ударом вышиб оголовник и прыгнул вперед. Но зацепился ногой за рештак и свалился, причем глубоко рассек лоб ограждающим листом, да еще, падающий оголовник задел его по макушке. Он попытался подняться, но тут треснула тонкая прослойка угля, специально оставленная над рамами, и поток сухого песка хлынул вниз, сразу же засыпав его. Как спички, одна за другой рамы пошли ломаться дальше по штреку, и когда песчаная река наконец остановилась, она заполнила его метров на двадцать. Конвейер встал. Оставшиеся в забое кинулись на место происшествия. Их встретила рыхлая масса желтого песочка, наглухо перекрывшая выход.

Все выглядело совсем не страшно, так что в первый момент никто из них не испугался. Ну, высыпалась куча песку, неприятно конечно, но не более того. Двухсотсвечовая переноска продолжала ярко гореть, освещая оставшееся им пространство. Алимов снял ее и поднес к завалу.

– А где Колька-то? – спросил он.

– Сюда вроде побег. Незадолго. Может, и проскочил, – угрюмо ответил Пилипенко.

– Да нет, не проскочил! Гляньте, сапог его из песка торчит! – с неуместной веселостью воскликнул Дебров.

Через несколько секунд все они лихорадочно копали. Только это было без толку. Вместо каждой вынутой лопаты сверху сыпалось две.

– Стой, робя! Эдак мы только сами себя зароем. – Прохрипел дядя Ваня. – Ну-ка, хватаемся разом!

Уцепившись вчетвером за сапог, они легко вытянули тело из кучи.

– Не дышит, кажись, – определил дядя Ваня.

– Готов! – подтвердил Дебров.

– Вы чего? Как это – готов? Быть того не может! – заорал Леха и принялся делать Кольке искусственное дыхание, как нарисовано на плакате. То есть попеременно разводить в стороны и резко сводить вместе Колькины руки. Через пять минут Леха взопрел, а Слежнев так и не ожил. Дебров сделал ему знак погодить и прижался мохнатой башкой к груди потерпевшего.

– Бьется. Вроде бы. Не, точно, бьется. Живой! – сообщил он.

Тогда «искусственное дыхание» взялся делать Алимов. Прошло еще пять минут, потом еще пять – Слежнев оставался неподвижным.

– Продолжай, Муса! Продолжай! Это не так просто, тут время требуется, – причитал Ермолаев.

– Амба! Теперь не оживет, – объявил, ухмыляясь, уркаган.

Алимов, не обращая внимания, продолжал. Минут через сорок Колька все еще не очнулся, хотя сердце его слабо билось.

– Эх, видать, придется другое средство применить, – туманно выразился дядя Ваня.

– Какое еще средство? – заинтересовался Дебров.

– Какое-какое? Народное, – и Пилипенко жестом заправского фокусника извлек фляжку из сапога.

– Ах ты, старый хрен, чего ж ты до сих пор-то молчал? – не сдержался бригадир.

–

Правильно! Мы, значит, тут надрываемся, надрываемся, а ты, значит, молчал! – укоризненно покачал головой Муса.

– Да я было забыл про нее совсем, а тут гляжу… – пытался оправдываться дядя Ваня.

Кольке приподняли голову и влили в приоткрытый рот немного водки.

– Осторожнее, осторожнее, не пролейте, – переживал Пилипенко.

В горле у Слежнева забулькало, он дернулся, открыл глаза и в ужасе начал водить ими по сторонам. Потом жалко замычал, но закашлялся и забился в судорогах.

– Держи его, – скомандовал бригадир. Но держать никак не получалось, пока Муса не навалился на Кольку всем своим могучим телом.

– Ты, Муська, потише там. Он хоть и молодой, а все ж не девка, смотри, задавишь сгоряча, – принялся зубоскалить Дебров.

– Ты заткнись лучше давай, а то я тебя… – начал приподниматься Алимов, но Ермолаев подавил свару в зародыше. Слежнев успокоился, хотя выглядел жутко. Лицо и грудь его залиты были кровью, волосы тоже в крови, смешанной с песком, одежда разорвана. Он, похоже, ничего не соображал.

– Ништяк, Коленька, жить будешь! – хлопнул его по плечу дядя Ваня. Слежнев зарыдал. Сквозь судорожные всхлипывания можно было разобрать, что он всех благодарит и просит прощения.

– Да заткнись ты, и без тебя тошно! – рявкнул Дебров.

– Погибли мы теперь, пропали здеся, – надрывался Слежнев.

Тут все одновременно заметили, что стало душновато. Ермолаев бросился к отбойным молоткам и отсоединил один от трубы. Упругая струя холодного воздуха хлынула в забой. Сразу полегчало.

– Можно и второй отцепить, да только не нужно, – заметил, жмурясь, как довольный кот, Муса.

– Живем, ребятки! Воздух есть теперя, значит, нам по энтой трубе и водичку подадут, и хавку. Вы мне поверьте, я знаю, – вещал дядя Ваня. Глаза его ярко блестели под мохнатыми бровями. Стало ясно, что он успел приложиться к своей фляжке.

Им достался сухой отрезок штрека, но закрепленный кое-как. В последнее время из-за Колькиных переживаний крепильщики едва успевали за проходкой. Имелось пять «тормозков», то есть по хорошему шмату сала, пирожку с изюмом, краюхе ржаного хлеба и луковице и пять фляжек чаю, уже, правда, неполных. У Пилипенко отобрали весь его запас водки – три фляжки, хотя в первой оставалось граммов сто, не больше. Ермолаев солидно разъяснил подчиненным:

– Ясное дело, нам тут недолго сидеть, откопают. По песку, конечно, у них не получится, так что, вернее всего, нажмут на вентиляционник. Он сейчас отстает метров на двадцать, ну двадцать пять, да сбойка еще метров десять, получается… на третий день будут здесь. И никаких проблем!

Слушали его очень внимательно, а Алимов так просто прижался к бригадиру, будто щенок к матке.

– А они там дотумкают насчет вентиляционника? Или спервоначалу пару неделек песочек выгребать будут?

– Да уж небось не глупее нас с тобой, Семен. Скрынников тот же…

– И я про это самое. А жрать чего станем?

– Ну, есть же у нас. Вот и дядя Ваня говорит… Ничего, потерпим. Три дня человек и так может прожить, без еды. Наукой доказано.

– Ни … себе! Да я уже сейчас жутко жрать захотел! Три дня! А может, неделю? Или две? – не унимался Дебров.

– И хавку, и водичку тебе прямо сюда подадут. Я знаю, ребятки, не впервой, чай! – поддержал бригадира оптимистично настроенный Пилипенко.

– Ага, держи карман. А я говорю – хана нам! Они потом на бумажках замечательно все распишут, мол, завалило нас вконец. Кто надо актик подмахнет, и всего делов! Спишут подчистую! И никто-о не узна-ает, где моги-илка мо-оя-а, – разошелся Дебров.