Шахта
Шрифт:
Дождь, похоже, кончился, хотя голая ветка яблони по-прежнему скреблась в окно, елозя по стеклу, будто живая. Казалось, этот царапающий звук и свист ветра сливаются в заунывную музыку вроде гнусавого плача гармошки. Попив чаю, Евгений Семенович с портфелем и двумя поленьями под мышкой прошествовал в более или менее прибранную комнату с «голландкой», где он спал. Оказалось, он забыл утром запереть окно, и ночной апрельский ветер гонял по ковру прошлогодние листья и всяческий мусор. Матерясь и опрокидывая по пути массивные стулья, он бросился закрывать. Надо же! Гармошка играла на самом деле! «Какому идиоту приспичило устроить сейчас концерт? Пьяный, конечно». Он растопил печь и улегся спать в холодную чужую постель.
Выйдя утром на крыльцо, Евгений Семенович опять услышал гармошку. Неумелые, прерывистые звуки доносились с противоположной стороны улицы. «Упорный!» – мельком подумал он и тут же забыл. Дела на службе шли тяжело. Не было ни людей, ни
Вечером, выпроводив словоохотливого монтера, Евгений Семенович задержался подышать у калитки. В воздухе запахло наконец весной, а с участка напротив по-прежнему доносилась идиотская музыка. Гармонист старательно выводил пару куплетов одной и той же народной песни про «тонкую рябину», сбивался, начинал сызнова, сбивался опять – и так без конца. «Вот ведь тоска! И так настроение паршивое. Как ему самому не обрыдло?» Натянув резиновые сапоги, он отправился на разведку.
Ветхая, сильно покосившаяся на сторону дачка подслеповато щурились на закат разнокалиберными оконцами. Часть стекол в них заменена была покоробившейся фанерой. К крыльцу вела засыпанная сосновыми иголками дорожка, но входную дверь перечеркивала пара косо прибитых досок. Тропинка огибала дом, очевидно, там был другой вход. Над крыльцом нависал маленький мезонин, когда-то обильно изукрашенный прихотливой резьбой. Белая дверная створка свисала наружу, удерживаясь на единственной петле. В темном проеме, свесив ноги между балясинами фальшивого балкончика, сидел человек. Кроме ног различить можно было только пятно седых волос, качавшееся из стороны в сторону. Человек блеял:
Что стои-ишь, кача-аясь, То-онкая рябина-а, Головой склоня-аясь, До само-ого ты-ына?Голос был какой-то механический, неживой. И вся эта дача, окруженная больными, осыпающимися соснами, была неприятной, серой. Звуки старой песни, несмотря на дурное исполнение, мучили, терзали душу. Евгению Семеновичу сделалось нехорошо. Ему почудилось, что унылая пелена затягивает и чистое вечернее небо, усеянное мелкими позолоченными тучками, и зеленеющую на прогалинах землю, и его самого. Он повернулся и побрел к себе.
Весь следующий день мысли, против его воли, постоянно возвращались к странному гармонисту. Вернувшись с работы, он, стараясь не слушать, даже не глядеть в сторону той дачи, быстро прошел в дом.
«Я очень сильно скучаю по вас… по вам с Сережкой и жду, когда вы сюда приедете. Здесь совсем неплохо, мне обещают на днях сделать ремонт. Тогда зимой можно будет прекрасно жить во всех комнатах, а не только в двух больших, как сейчас. Представляешь, целых восемь комнат и еще всякие закутки и кладовочки, отличный погреб и подвал. Можно даже в прятки играть! Чердак тоже вполне хороший, со временем мы там что-нибудь организуем. Еще есть отличный сарай. Я понимаю, что ты не можешь сюда приехать, пока Михаил Алексеевич лежит в больнице. Но я совершенно уверен, что скоро он поправится. Я тут подумал, а что если им с Анной Францевной тоже сюда переехать? Места хватит, и тебе будет гораздо веселее. По-моему – неплохая идея». Евгений Семенович критически перечитал написанное. «Прямо скажем, – не Мопассан. Наталья наверняка надуется. Переписать, что ли? Неохота. И что я за… тюфяк? Жена, понимаешь, письма каждый день шлет на шести страницах, отец у нее умирает, а я уже третий день одного не могу закончить». Он обмакнул перо и продолжил: «Ты спрашиваешь, нужно ли везти мебель? Разумеется, нет! Здесь все есть, и посуда любая, и кастрюли, и самовар, даже картины.
Когда в начале января хмурый милиционер привел его сюда и сорвал печати с дверей, выяснилось, что прежние хозяева исчезли все сразу и внезапно. Причем произошло это вечером, и тоже зимой, но не меньше года или двух назад. Постели разобраны, одежда небрежно висела на спинках стульев, дверцы шкафов широко раскрыты. Одежды было много, разной: мужской, женской и детской. На полу валялись игрушки. В самой большой комнате, шикарно обставленной, накрыт овальный стол. На скатерти – шесть чайных приборов, вазочка, сахарница, коробочка с чем-то, может быть, с печеньем. Все это обильно запятнанное плесенью, успевшей почернеть и засохнуть. Чугунки и кастрюли на кухне сплошь покрывал этот отвратительный налет, – видимо, прежняя хозяйка не отличалась чистоплотностью. Повсюду валялся мышиный помет, но самих мышей заметно не было. Сбежали, верно, с голодухи. Что творилось в погребе, лучше не вспоминать. Все, что не стоило или очень противно было отмывать, Евгений Семенович повыбрасывал. Узлы с одеждой поплоше и ношеной обувью он отнес глухой метельной ночью подальше от дома, и повесил на забор. К утру все это исчезло. Хорошую же одежду упаковал в чемоданы и затащил на чердак. Ему совсем не хотелось, чтобы жена ее обнаружила, но, в конце концов, хозяева ведь могли и вернуться. Он подумывал, впрочем, не позаимствовать ли один костюм для себя и еще шелковое платье для Наташи, как специально на нее сшитое. Сказать ей, что купил на базаре. Но что-то его останавливало, так что костюм и платье оставались пока на чердаке. Туда же отправились игрушки поновее. «Если хозяева объявятся, – отдам, а нет – годика через три Сережке сгодятся. Что такого?» Ненужную рухлядь, фотографии и мыльницы с зубными щетками Евгений Семенович сжег в кухонной печи.
«Жду вас не дождусь, приезжайте скорее. Мне без вас совсем что-то тоскливо. Целую, Женя», – закончил он наконец многострадальное послание. Достал из портфеля банку с казеиновым клеем, заклеил. «Не забыть завтра остановиться у почты». Привалившись к теплым печным изразцам, он размечтался, до чего замечательно они тут заживут, как все у них будет хорошо, и в этой самой комнате они будут, как баре, пить по вечерам чай из красивых чашек. Здорово! Выйдя перед сном во двор, он почувствовал, что опять заморосил дождь. Мелкий, нудный, надолго. Из темноты доносилась «Рябина». «Он просто ненормальный! Повезло с соседом, нечего сказать!»
Евгений Семенович вернулся поскорее в натопленную комнату, переоделся в пижаму и залез в постель. Постельного белья, разных одеял и подушек набралось по комодам и сундукам много, даже слишком. Ветхое он без сожаления выкинул, а тем, что поновее – воспользовался. «Нужно же мне на чем-то спать! Какая на … разница? В гостиницах и поездах приходится пользоваться бельем, на котором спали сотни людей. А Наталье скажу, что оно казенное, как и все остальное. Между прочим, это даже не совсем вранье. Не забыть бы только метки спороть до ее приезда».
Свернувшись под одеялом, он скоро согрелся, но сон все не шел. Он поймал себя на том, что напряженно прислушивается к плаксивым звукам, пробивавшимся с улицы. Сколько Евгений Семенович ни ворочался, ни закрывал уши, избавиться от этого наваждения не смог. Он попытался понять скрытый смысл, какую-то логику в странном поведении соседа. «Ага, опять начал. Что-о стоишь, качаясь… Вторая строфа, третья. До самого-о ты-ына. Пошел второй куплет… нет, начал заново. Что стоишь кача-аясь… вторая, третья, четвертая… И опять все сначала. Первая, вторая, третья, четвертая, ну! Нет, еще раз, по новой. Мне же в пять вставать!» Укрывался с головой, засовывал голову под подушку – не помогало. Вконец измаявшись, он надорвал зубами край одеяла, выковырял оттуда кусок ваты и заткнул уши, после чего наконец уснул. Проснулся, как ему показалось, почти сразу. Из окна сочились сумерки. Но обнаружил, что уже девять, просто погода была пасмурная. «Скандал!» Небритый и неумытый, он пробкой вылетел на улицу и увидел у ворот свою служебную машину и спящего в ней шофера Васю. Бедняга встал в четыре и пять километров бежал до гаража, чтобы к половине шестого, как было приказано, подъехать к дому начальника. Сколько он ни стучал, все было напрасно. Выслушав с кислой миной жалкие и неправдоподобные объяснения, Вася молча завел мотор. Отъезжая, Евгений Семенович успел заметить нелепую фигуру в мезонине соседней дачи.
В обкоме, по счастью, не заметили опоздания. Когда очередь дошла наконец до Евгения Семеновича с его малопонятными, запутаными вопросами, он уже давно был на месте. Письмо жене удалось послать только вечером. Дав шоферу отгул, он пинком распахнул гнилую соседскую калитку. Там все обстояло по-прежнему: «рябина» склонялась и склонялась. Виделись только свисавшие ноги полоумного гармониста. Одна в зеленом матерчатом шлепанце, другая – посиневшая и босая. Левый шлепанец лежал на земле.
– Товарищ, здравствуйте! Товарищ! Можно вас спросить?