Шанс-2

Кононюк Василий Владимирович

– Нельзя тебя из села выпускать, куда тебя не пошли, за тобой золотые вербы растут. Думал Иван и Сулим тебе окорот дадут, да где там. Теперь только со мной ездить будешь.

– Ладно, батьку, с тобой так с тобой. В субботу к вечеру в Черкассах нужно быть с шестью возами, товар мой приедет, перегрузим на возы и назад поедем.

– В Черкассы сам поедешь, беды не будет, дел у меня других нет, с тобой за товаром ездить. А чего ты накупил такого, что в шести возах везешь?

– Крицы купил в кузню, батя говорил, нет в селе ни у кого. Зерна купил, много, оно дешевое в этом году. Бочек купил, хочу вино из бражки делать. Когда в Гродно был, у аптекаря, латинянина, секрет выведал, попробую, а вдруг получится. Не надо будет в Киев за вином ехать, сами будем возить, как заморское продавать.

– Ты, вот что, Богдан, ты пойди приляг, отдохни с дороги, вина выпей, притомился

ты видно. Как товар свой с Черкасс привезешь, тогда расскажешь. А вино мы и в Киеве купим, но если хочешь бражки, ставь бродить, бражка тоже сгодится, выйдет у тебя с нее вино, иль не выйдет, бражка не пропадет. А пока иди отдыхай, такой тебе наказ, тогда дальше толковать будем.

– Добре, батьку.

Руководители любят, когда их слушают. На самом деле большинство из того, что говорил атаман, была филькина грамота. В мирное время, не в походе, власть атамана была весьма ограничена. Если в походе он имел полномочия диктатора, и за любое нарушение, теоретически, мог любого укоротить на голову, то в мирное время его функции ограничивались арбитражем, и решением общих вопросов касающихся всего товарищества. В Киев, да, не наша территория, самого мог не пустить. Но если собиралась ватажка в Киев на базар, или наниматься на военную службу, и назначен походный атаман, я мог смело идти к нему, и проситься принять меня, никто ему это не мог запретить. Если на время похода мне не выпадало дозорной службы, то я мог не ставить Иллара даже в известность по поводу моих планов. Но это в теории, а в жизни, заедаться с атаманом по мелочам, только свой характер склочный демонстрировать.

Дел было много, и проигнорировав совет идти отдыхать, первым делом побежал искать Андрея, и весь наш юный партизанский отряд, который не видел так долго. Оказалось, что жизнь внесла свои коррективы, с самого утра, ребята, часа два возились по хозяйству, а затем собирались на площади перед церковью на ежедневную тренировку. Пробежав вместе со всеми кросс, и убедившись, что за время моего путешествия, с обувью порядок навели, поручив Лавору продолжать тренировку, отвел в сторону Андрея, расспросить, как жилось во время моего отсутствия, возникали ли проблемы, и что нового произошло за это время. Нового оказалось достаточно. Услыхав от знакомых, что в нашем селе организовался юношеский отряд, молодежь в селе Георгия Непыйводы устроила бунт, и потребовала справедливости. Раз старшие вместе в поход идут, значит, и они организуют комсомольский отряд по борьбе с татарскими налетчиками, по подобию нашего. Теорию подобий никто из них не изучал, но народ интуитивно чувствовал, не смогут им отказать, не будет ни у кого аргументов. И действительно, Георгий встретился с Илларом, и тот сказал, конечно организовывайте, о том сразу разговор был, но кто кем командует, и кто кому подчиняется сказано не было. В результате там организовался отряд из восьмерых подростков, все дети казаков, командует ними, не кто ни будь, а шестнадцатилетний младший сын Георгия Непыйводы. Дальше он мог не рассказывать, и так все было ясно. Андрей поехал к ним, пытался, так сказать наладить учебный процесс, подробностей он не рассказывал, но сказал, что больше туда не поедет. Тут на месте, все было в порядке, единственное, всем надоело сидеть с кувшином на голове, и ходить с кувшином на спине, всем хотелось чего-то новенького. Народ как раз закончил силовые упражнения и занялся статикой.

– Сказывал мне Андрей, что научились вы уже хлопцы с глечыкамы (кувшинами укр.) сидеть и ходить. Сейчас я вас проверю. Давай мне Андрей свой глечык, а сам считай. Когда у первого из вас глечык с головы спадет, буду я еще один такой счет сидеть. Если просижу, рано вам новое учить, старому еще не научились, если раньше у меня глечык с головы спадет, ваша взяла, завтра новое учить будем.

Все с энтузиазмом уселись на корточки, выставили себе глиняные кувшины на голове и Андрей начал считать. Честно говоря, они просидели намного дольше, чем я предполагал. И наверняка в обычной тренировке показывали значительно лучшие результаты. Но в том-то и фокус. Мне хотелось, чтоб они сами убедились, насколько все меняется, когда возникает минимальное напряжение. Как только у первого из них сполз кувшин, не подымаясь, скомандовал.

– Все встали! Андрей считай сызнова!

Без труда отсидев еще один счет, поднялся, осмотрел угрюмые физиономии стоящие напротив меня.

– Я знаю, что вы мне скажите. Что сидели с глечыкамы и два, и три раза столько, сколько сейчас. А знаете, почему так? Потому что трусило вас сегодня. А трусило вас потому, что в первый раз вы все вместе сидели. И раньше вы тут сидели, но каждый сам по себе.

Никто за товарища не отвечал, упадет глечык, мой позор, никто за него не в ответе. Так легко сидеть. Сейчас, каждый понял, что он за всех в ответе, упадет у него глечык, все страдать будут. И каждый боялся, что из-за него все наказаны будут. Так вот что я вам скажу, братцы. Скоро будем сидеть мы в засаде, а перед нами, татары ехать будут. И шелохнется у кого куст, татарин, в степи выросший, то не пропустит, враз заприметит, пропадем и мы все, и те, кто рядом с нами будет. Вам хочется уже стрелы пускать. О том прежде подумайте, ежели ты стрелой промахнешься, товарищ тебе поможет, а если ты высидеть не сможешь, и засаду всю выдашь, тут уже ни тебе, ни всем нам, никто не поможет. Поэтому слушайте мой наказ.

– С сего дня, у кого первого глечык упадет, того кара ждет. Он берет палку, и бьет по разу, по плечам весь свой десяток, а десятника два раза. Андрей смотрит, чтоб в полную силу бил.

– Так что ж то за кара! – Раздался чей-то выкрик, гормоны играют, каждый хочет выделиться.

– Вот когда палку в руку возьмешь, тогда увидишь, что то за кара. Андрей, еще тройку дней, все на тебе будет, как дела поделаю, дам тебе роздых, сам буду хлопцев гонять.

– Так мне не в тягость. Ты только с атаманом про соседских не забудь потолковать.

– Про навоз хотел еще спросить, много ям устроили?

– Полсотни наберется. В нашем селе больше тридцати, и по хуторам больше десятка уже есть.

– Еще одно дело есть. Помощь мне нужна на субботу. Шесть возов на полозья поставленные или саней. В Черкассы поедем товар забирать, что я прикупил. Родителям скажете, каждому кто поедет, на Рождество по жбану вина дам такого, какого никто еще не делал, лучше чем заморское. Я его в Киев поставлять буду, и цену буду брать больше чем за заморское. Завтра Андрею скажете, кто поехать сможет. Андрей найдешь меня завтра, или я к полудню зайду к тебе, скажешь, сколько возов будет.

– Хлопцы, еще раз вам говорю, забыли вы видно то, что я вас перед походом учил. Когда сидишь с кувшином, не про кувшин, не про татар, и не про девку соседскую думай. Представь себе реку нашу, как она летом течет, медленно и неустанно. Вот так время мимо тебя течет, а ты сидишь и не чувствуешь ничего. День пройдет, два, тебе все равно, река течет мимо тебя, ничего больше не видишь, ни одной мысли в голове. Вот тогда сможешь в засаде высидеть.

– Так и татар проспишь, – глубокомысленно изрек один из бойцов. Прочувствовал, видно, картину.

– Не боись, про татар тебе другие скажут, не твоя то забота. Давай Андрей, командуй дальше.

Мне нужно было заняться организацией планового производства бражки. Бражку умели делать все, и подходящие емкости имелись практически в каждой хате. Более того, оказалось что, несмотря на пост, запасы готовой браги имелись практически у всех. Хотя церковь отрицательно относилась к употреблению горячительных напитков в период поста, но народ, путем логического анализа, доказывал любому, что бражка постное блюдо, под запреты попадать не может, тут налицо явный перегиб.

Прикинул, что с помощью моего аппарата, можно будет перегнать за день, три, четыре казана бражки. В казан влезает одна меньшая бочка, или половина большой. Если условно принять, что в большую бочку влезает литров двести, то мне нужно было так наладить производство, чтоб каждый день было триста литров бражки, готовой к переработке. Договаривался с будущими работниками, просто и со всеми одинаково, готовую и будущую бражку, я покупал за двойное количество зерна необходимое для ее изготовления. Соглашались все, и с большой радостью, наверно можно было и за полтора веса сторговаться, но своим не жалко, кроме того, я получал моральное право засунуть нос в процесс производства и вставить свои пять копеек, чем не преминул сразу воспользоваться. Если солода все клали достаточное количество, где-то пятую часть от зерна, то дрожжей, с моей точки зрения, ложилось меньше в два, три раза, по сравнению с продвинутыми технологиями будущего. Поэтому пока мокло зерно на бражку, а его вымачивают, перед тем как подробить в ступке, минимум два, три дня, заставлял хозяйку вырастить достаточное, с моей точки зрения, количество дрожжей. После смешивания компонентов заставлял накрыть бочку крышкой, и разведя муку льняным молоком, замазывал таким клейстером все видимые щели. Все равно микроскопические дырочки останутся, и газ себе дорогу найдет, но хоть явного притока кислорода не будет. Теоретически, через две недели можно забирать такую бражку на перегонку, а практически все зависит от теплового режима, но хозяйки знали на каком расстоянии от печки держать бочку, так что тут неожиданностей быть не должно.