Шепот моего сердца
Шрифт:
Понедельник — день тяжелый. Во всех отношениях. После краткой свободы возвращение в неволю кажется особенно горьким. Еще, помнится, Том Сойер сокрушался об этом. Карен сегодня понимала его, как никогда. Прошедшие выходные казались ей сном, прочитанным рассказом (с открытым финалом), фильмом про чужую жизнь (без хеппи-энда). Она даже немножко поплакала — а это с ней случалось по утрам, когда особенно тоскливо становилось от предстоящих днем испытаний, но на этот раз вовсе не из-за того, что не хотела ни видеть, ни слышать, ни тем более бегать по поручениям миссис Филлипс.
Про
Наличие горячей воды в кране она всегда считала доброй приметой, и в другой раз непременно загадала бы что-нибудь хорошее на день. Например, что миссис Филлипс уйдет на час раньше, чтобы успеть к стилисту перед ужином с мужем. Или на полтора часа. Иногда срабатывало. Но сегодня Карен было безразлично, сидеть ли за рабочим столом восемь часов или все двенадцать. Все равно в ее жизни уже ничего кардинально не изменится.
На волне нечеловеческого спокойствия, рожденного из этой пессимистичной установки, Карен мало того что позволила себе не бежать до метро сломя голову, а еще и зашла — именно зашла — в бистро позавтракать.
Первое, что она увидела в приемной, были широко распахнутые глаза Мишель. Мелькнула мысль: «Меня что, уволили, а предупредить забыли?» Вторым стал букет кроваво-красных роз на ее собственном столе.
Карен замерла, оценивая обстановку.
— Это что? — Она медленно кивнула на букет.
— Только что посыльный принес, — прошептала Мишель. Она выглядела как человек, для которого мир перевернулся. Возможно, оттого что его самого перевернули вниз головой и так оставили.
— Это для миссис Филлипс? — уточнила Карен. В голове билась, как пойманная птичка, какая-то мысль, но она не позволяла себе ее подумать.
— Для тебя.
Ой.
Ей никогда в жизни не присылали цветов. Тем более — таких восхитительных.
Карен чувствовала, что заливается румянцем. Наверное, до самых пяток. По телу прошла волна нежного тепла. Йен… Сразу схлынули и обида, и разочарование, и тягучее ожидание, рожденные вчерашним днем. От сладкого волнения у нее едва не случился приступ обычного нервного смеха.
Мишель стояла, воплощая собой один-единственный вопрос. Живой памятник женскому любопытству.
Карен, стараясь делать это как можно небрежнее, отыскала среди цветов карточку.
«С благодарностью, Йен».
Карен нахмурилась. Что он имел в виду?
Рука потянулась к мобильному.
— Может, спрячем? — предложила Мишель. — А то кто-нибудь чего-нибудь не поймет.
— Дельная мысль.
Карен вовсе не собиралась объяснять миссис Филлипс «что, откуда и почему». И как так получилось, что всего за один уик-энд у Карен появилась… личная жизнь.
Она не придумала ничего лучше, чем поставить вазу в угол позади себя. В глаза, по крайней мере, не бросается.
— Ну так кто это? — не выдержала Мишель.
Голос звучал едва ли не обиженно. Еще бы, она так страдала, так мучилась, бедняжка! И потому не потрудилась придать своему вопросу какую-то более-менее
— Один знакомый. — Карен пожала плечами.
«Знакомый» — не то, неполное, отстраненное слово. Но как его назвать? Он не ее бойфренд, не друг в том смысле, в каком это обычно понимается — с ворохом общих воспоминаний и знанием всей подноготной другого. Выходит, все-таки «знакомый». Карен неосознанно поморщилась от неудовольствия.
— Ну, у него неплохой вкус, посмотри, это сорт без шипов. — Мишель поджала губы. — Поссорились, да?
— Нет.
Мишель обиделась окончательно. Засопела, перекладывая из папки в папку какие-то бумаги. Но Карен не имела ни малейшего желания пересказывать ей всю историю их непродолжительного, но в некотором смысле бурного знакомства. Она улыбнулась. Наверное, этого она не станет рассказывать никому. Аманда и так знает достаточно.
Вот только что такое было вчера?
А вчера Йен мучился не меньше, чем Карен. Ему казалось, будто его перетирают огромные жернова. Наверное, никогда прежде он не испытывал такой борьбы желаний. Даже не так, борьбы желания и чувства вины — иррационального, иссушающего чувства вины перед человеком, у которого он даже прощения уже попросить не может.
Время от времени он проваливался в сон, будто спасаясь бегством от внутренней борьбы, но истинного спасения во сне не было. Ему грезилась беседка в удивительно красивом саду, где они втроем — он, Карен и Кэрол — пили чай, причем женщины друг друга почему-то не видели, а он чувствовал, как сходит с ума.
Он забыл зажечь свет и смотрел, как воздух в палате сначала уплотняется, потом темнеет, становится сероватым, потом сиреневым, потом синим…
Он знал, что прошло уже много часов, но нисколько об этом не заботился. Ему нужно было принять решение.
Почему-то в вопросах правосудия он почти никогда не сомневался, а если и сомневался, то недолго. Он выслушивал все стороны, воссоздавал в сознании максимально полную картину происходящего — и выносил решение. С годами он научился доверять своей интуиции, стал лучше чувствовать людей, и иногда ему казалось, что вся жизнь — открытая книга. Ему требовалось все меньше и меньше фактов, чтобы понять ситуацию. Он стал мудрее. У кого-то из мыслителей прошлого он вычитал, что умный человек — тот, кто, проанализировав все, приходит к верному выводу. Мудрый — тот, кто приходит к верному выводу, не анализируя ничего. А вот если вывод неверный, то человек в любом случае глуп.
Сегодня, как никогда, Йен боялся оказаться глупцом.
И слушать совесть в данном случае — не выход. Совесть сама не знает, кто прав, кто виноват. Точнее, как будет правильно — так, как хочется, или так, как должно.
Часа в два ночи его осенила простая мысль: а кто решил, что так — должно? Он сам установил правила. Он сам сказал себе, что Кэрол — это его единственная любовь, и никаких других женщин быть в его жизни не может. Сам выстроил вокруг себя клетку. Тюрьму. И приговорил себя к пожизненному заключению. И вот впервые за несколько лет почувствовал себя несчастным, по сути, не оттого, что потерял любимую, а оттого, что заперт в этой темнице.