Шепот моего сердца
Шрифт:
— Нет. Наверное, миссис Филлипс решила, что предрождественское время — самое подходящее, чтобы подумать о душе, позаботиться о своем ближнем и все в том же духе. А может, ищет повода, чтобы меня уволить.
— И тебя это очень огорчает?
— Нет, скорее развлекает. Я уже не та, что была неделю назад, — усмехнулась Карен. — Кстати, хорошо, что я вспомнила, сегодня у нас встреча с Амандой.
— Передавай ей от меня привет. И собирай вещи.
— Послушай, а как же мы поедем? Ты же…
— У меня есть другая машина. Не такая презентабельная, но для путешествия сгодится. А
— Ну пока, — уронила Карен. Нужно будет, пожалуй, проработать в группе страх вождения автомобиля.
Разумеется, Йен пошутил. Пользоваться помощью леди явно было не в его правилах, а садиться за руль, чтобы ехать в такую даль, после недавних событий он опасался — все-таки теперь на нем лежала ответственность за другого человека. В воскресенье утром они сели в поезд, доехали до Сиракьюс, там взяли в прокате темно-зеленый «бьюик», прокатились по городу, потому что как-то так получилось, что Карен там никогда не была, и через три часа добрались до маленького, идиллически маленького дома. Он стоял на берегу озера, и в нескольких метрах от крыльца в темную, неприветливую водную даль уходили мостки. У берега вода была тронута сероватым льдом. Вокруг высились сосны, и Карен показалось, что она попала в другое измерение. Когда Йен открыл перед ней дверь, она не сразу поняла, чего он от нее хочет.
Здесь пахло свежестью, влагой, близостью зимы — в общем, тем, чем должно пахнуть в чистом, безлюдном, далеком от всякой цивилизации месте в конце ноября.
Интересно, Дэннис Льюэн писал здесь пейзажи? Похоже на то. Карен спросила у Йена, но он не знал.
С того момента как экспресс-поезд отошел от платформы нью-йоркского вокзала Гранд-Сентрал, между ними установилась странная неловкость, которую Карен тщательно маскировала под напускной веселостью, а Йен — под непроницаемо-серьезной маской. От этого диссонанс только усиливался. Карен едва не пожалела, что согласилась на эту авантюру. Но делать нечего, она здесь, до ее дома — несколько сотен километров, и на ближайшие пять дней ее единственным компаньоном станет старый добрый судья Йен. Нет, что-то он не похож сегодня на «доброго»…
Карен вздохнула.
— Все в порядке?
— Да, конечно! А что? — Она похлопала ресницами, как это делала миссис Филлипс, чтобы выразить недоумение. — Тут невыразимо хорошо. Даже слов не хватает. Хочется дышать глубоко-глубоко, чтобы холодный воздух — сразу в вены, в кости… Ой, прости, я увлеклась. Смотри, снег пошел!
Даже снег здесь был не такой, как в Нью-Йорке, — чище, белее. Вслед за первыми робкими снежинками закружились другие — крупные, быстрые. Карен запрокинула голову, как в детстве. Белый хаос. Уследить за движением одной-единственной снежинки невозможно, и кажется, что вот-вот тебя накроет с головой, подхватит, поднимет в воздух, и будешь тоже метаться вместе с этими замерзшими в льдинки каплями влаги.
— Пойдем скорее в дом, у тебя уже руки холодные, — сказал Йен. Голос его прозвучал странно, надтреснуто, что ли.
И только несколько мгновений спустя Карен осознала, что взяла его за руку.
— Да, конечно, — смутилась она и ощутила, как по разрумянившейся щеке скользнул его быстрый взгляд.
Потом
В доме было много вещей, которые ассоциировались у Карен с уютом — и не ассоциировались с образом строгого Йена. Шкаф со старыми книгами, в основном — европейская классика. Граммофон антикварного вида и пластинки к нему, почему-то сложенные в плетеную корзину. Плед из сшитых между собой пестрых вязаных квадратиков и ковровые подушки на старом диване. Фотографии в простых рамках: горы, бабочка, озеро, наверное, это, только с другого ракурса…
— Йен!
— Да? — Он возился с камином.
— А кто это?
— Ты о ком?
— Женщина с ребенком на фотографии?
Молчание. Тишина. Замер.
Карен обернулась. Он сидел на корточках перед камином спиной к ней и больше всего напоминал узел из стальных тросов. Туго скрученный узел.
Она поняла, что не надо было спрашивать, и испугалась. Страх был иррациональным и глубоким… как тоска. Сердце стиснуло железными пальцами.
— Прости…
Он ничего не ответил.
У Карен было чувство, что ей на плечи положили дубовую дверь и сказали: «Походи, поноси». Вроде бы жить можно, но несчастливо и недолго. Воздух сгустился до такой степени, что казалось — его можно потрогать. И он будет липким и холодным на ощупь.
Карен пошла в машину за сумкой со своими вещами.
— Это мои жена и сын, — сказал Йен, когда она переступила порог. Он был мрачнее… нет, не тучи, мрачнее вечернего грозового неба.
Он смотрел ей в глаза. Раньше Карен думала, что это человек «со сталью во взгляде». Теперь она поняла, что во взгляде у него не сталь, а свинец.
Сказать было нечего, поэтому Карен только кивнула.
Жена и сын. Отлично. Почему бы не быть жене и сыну у такого замечательного человека?
— Что ты чувствуешь? — серьезно спросил он.
— Ты прямо как Аманда. Та на тренинге тоже все время просит делиться возникающими чувствами, — нервно отшутилась Карен.
Он ждал.
— Мне горько и страшно. Странно.
— А мне больно. Просто больно. Ее зовут Кэрол. Она умерла четыре года назад.
Карен никогда не видела его таким. Он был словно высечен из камня. Самого твердого, самого темного, самого скорбного камня. Она уронила сумку, стремительно подошла к нему и порывисто обняла за шею в наивной надежде, что толика ее тепла снова вдохнет в этот камень жизнь.
Он положил ладони ей на спину, но не сразу. Она не знала, сколько они простояли вот так. Йен не плакал, плакала она. Карен и не знала, что может быть так больно за другого человека.
— А мальчик? — тихо спросила она, когда осознала, что снова может дышать, не всхлипывая.
— Тим. Ему сейчас девять. Он живет в Новом Орлеане у моей матери.
— А почему…
Карен осеклась: не лучший момент для бесцеремонных вопросов. По счастью, внутренний голос деликатно молчал.